Дмитрий Лихачев – Человек в литературе Древней Руси (страница 11)
Эта мораль воинов была знакома не только княжеско-дружинной среде. Формулу «любо голову свою сложю, любо сором свой мщу» развивает в своем слове «О терпении и милостыне» и Феодосий Печерский. Христианскую мораль он пытается подкрепить примером морали воинской. Он говорит о воинах, что они «главы своея ни в что же помнят, дабы им не посрамленым быти»[33].
Как и в иных случаях, летописцу важно при этом подчеркнуть действия, а не психологическое состояние героя своего повествования. Хваля его за мужество и храбрость, писатель XII–XIII вв. имеет в виду в первую очередь результаты этой храбрости: его победы, страх, нагнанный им на врагов Русской земли, приобретенную им славу «грозного» и непобедимого князя. Некрологическая характеристика Владимира Мономаха подчеркивает, что это был князь, «украшенный добрыми нравы, прослувый в победах, его имене трепетаху вся страны и по всем землям проиде слух его».
О страхе, который нагнал князь на врагов, летописец говорит, характеризуя сына Мономаха, Мстислава, Романа Галицкого, Даниила Романовича; об этом же говорится в житийной характеристике Александра Невского, в «Слове о погибели Русской земли» и во многих других произведениях.
Храбрость князей авторы XII–XIII вв. стремятся подчеркнуть не только в похвальных характеристиках им, но и в описании их действий.
Одна из самых важных добродетелей князя – быть впереди своего войска, первым бросаться в битву, побеждать врагов в рукопашной схватке. Этот обычай, следовать которому обязан молодой князь и по которому судят о своем князе его воины и народ, так объяснен в Ипатьевской летописи. «Мужи браньнии» говорят Даниилу Романовичу Галицкому: «“Ты еси король, голова всим полком; аще нас послеши наперед кого, не послушно есть! веси бо ты войничький чин, на ратех обычай ти есть, и всякый ся тебе усрамить и убоиться; изъиди сам наперед”. Даниил же, изрядив полкы, и кому полком ходити, сам изииде напередь, и… сам же еха в мале отрок оружных». Так наперед выезжал сам Даниил и раньше – в битве на Калке; он бьется крепко, «бе бо дерз и храбор, от главы и до ногу его не бе на немь порока». Он не чувствует ран, нанесенных ему в битве: «Младъства ради и буести не чюяше ран, бывших на телеси его: бе бо возрастом 18 лет, бе бо силен». Еще раньше, когда Даниил был совсем молод, он уже участвовал в битве, укрепляя своих воинов, помогая воинам, которые, «мужескы ездяща», бились с противником. В битве с ятвягами Даниил гонится за ними, наносит раны, вышибает копье из рук врага. Он помогает брату Васильку («обратися брату на помощь»). Дружина бьется не крепко, когда нет с ней князя, и это хорошо осознают сами князья: «Черниговцем же, бьющимся из города, князи же здумавше вси: “Не крепко бьются дружина, ни половци, оже с ними не ездим сами”».
Поединкам князя с врагом уделяется особое место в его характеристике. Слава князя не в малой степени зависит от поведения князя в битве. Отправляясь против врага в рукопашную схватку, Андрей Боголюбский говорит: «Ат яз почну день свой». Он придает своему поступку демонстративный характер. Он первым обнажает меч и первым ломает копье, выезжая впереди дружины. Андрей Боголюбский «въехав преже всех в противныя, и дружина его по нем, и изломи копье свое в супротивье своем». Прочие князья стремятся подражать своему сюзерену. Так, в 1152 г. «тогда же поревновавше ему (Андрею Боголюбскому. –
Единоборство князя постоянно упоминается в летописи: в рассказе об Изяславе Мстиславиче – «и тако перед всими полкы въеха Изяслав один в полкы ратных, и копье свое изломи»; в повествовании о Мстиславе Андреевиче Суздальском, который под Новгородом «въеха в ворота, и побод мужей неколько, возворотися опять к своим»; в описании походов Изяслава Глебовича (внука Юрия Долгорукого), который в битве с волжскими болгарами, «въгнав за плот к воротам городным, изломи копье».
Летописец пишет об этих поединках князя и славит за них князя именно потому, что за них же славили князя и его воины, горожане, народ, потому, что именно эти подвиги князя составляли существенную часть его воинской славы.
Мужество на войне согласуется с мужеством на охоте. Война и охота – два княжеских дела, в их несколько архаическом уже для эпохи феодализма сочетании. «Путями» и «ловами», то есть походами и охотами, гордится Владимир Мономах, перечисляя свои подвиги тут и там: «А се вы поведаю, дети моя, труд свой, оже ся есмь тружал, пути дея и ловы»; «а се тружахъся ловы дея… конь диких своима руками связал есмь в пущах 10 и 20, живых конь, а кроме того иже по Рови ездя, имал есмь своима рукама те же кони дикие; тура мя 2 метала на розех и с конем; олень мя один бол, а 2 лоси – один ногами топтал, а другый рогома бол; вепрь ми на бедре мечь оттял; медведь ми у колена подъклада укусил; лютый зверь скочил ко мне на бедры и конь со мною поверже, и бог неврежена мя съблюде; и с коня много падах; голову си розбих дважды и руце и нозе свои вередих. В уности своей вередих, не блюда живота своего, ни щадя головы своея». Не щадить своей головы, оказывается, следует не только на войне, в битве с противником, соблюдая свою честь и честь родины, но и на охоте. Такова мораль феодалов.
За беззаветную храбрость на охоте хвалит летописец и волынского князя Владимира Васильковича. Так же, как и Владимир Мономах, он не щадил на охоте собственной головы и делал все сам, своими руками. «Бяшеть бо и сам ловець добр, хоробр, – пишет о нем волынский летописец, – николи же ко вепреви и ни к медведеве не ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам убиваше всяки зверь; тем же и прослыл бяшеть во всей земле, понеже дал бяшеть ему бог вазнь не токмо и на одиных ловех, но и во всем, за его добро и правду».
Мужество на охоте, как и мужество на войне, окружало феодала ореолом славы. Летописец говорит о брестском воеводе Тите, что он «везде словый мужьством на ратех и на ловех». «Добро» и «правда» феодала – в его подвигах и в славе, которая эти подвиги сопровождает.
Воинские доблести князя интересуют летописца не только сами по себе. Он думает о княжестве, о Русской земле. Своей доблестью князь подает пример своим воинам. Князь олицетворяет могущество и достоинство своей страны.
Вот почему среди добродетелей князя перечисляются добрые качества не только воина, но и государственного человека. В этом отношении исключительный интерес представляет в «Повести временных лет» характеристика Ярослава Мудрого (под 1037 г.). Здесь в первую очередь восхваляется его строительная деятельность и его заботы о книжном просвещении.
И в характеристике Ярослава Осмомысла Галицкого подчеркивается то, что он «мудр и речей языком, и богобоин, и честен в землях». На последнем месте в этой характеристике упоминается то, что он был «славен полкы», причем отмечается, что он не сам ходил в походы, а только посылал войско: «Где бо бяшеть ему обида, сам не ходяшеть полкы своими (но посылашеть я с вое) водами».
Идеал князя XI–XIII вв. был неотделим от идей патриотизма. Идеальный образ князя – такой, какой он рисовался летописцу, – был воплощением любви к родине: к отчине, к Русской земле. Князь служит Русской земле, готов сложить за нее голову, готов со своею дружиною тотчас же выступить в поход против ее недругов, забыть свои обиды для того, чтобы «мстить обиды» Русской земли.
Князья обещают «терпеть за Рускую землю», «за крестьяны и за Рускую землю головы свое сложити», «Руской земли блюсти», «стеречь Рускую землю», «трудиться за свою отчину». Не раз обращаются они друг к другу с призывом помириться, «крестьян деля и всее Руской земли», не проливать крови христианской «Рускые деля земля и крестьян деля».
Летописец говорит о князе, что он был «добрый страдалець за Рускую землю». Блюсти интересы Русской земли и «хрестьян» – не только долг князя. Летописец подчеркивает, что долг этот совпадал с личными чувствами князя. Князь мог «опечалиться Рускою землею», он хочет ей добра всем сердцем и мечтает умереть на своей Родине. Так, Ростислав Иванович (сын Ивана Берладника) говорит: «А яз не хочю блудити в чюже земле, но хочу голову свою положити во отчине своей». Он и в самом деле выполняет свое желание – умирает на родной земле, и летописец подчеркивает это обстоятельство как положительно его характеризующее.
Желание умереть на родине так понятно летописцу, что он приписывает его и чужеземцу – половецкому хану Отроку. Отрок говорит: «Да луче есть на своей земле костью лечи, нели на чюже славну быти».
Патриотизм был не только долгом, но и убеждением тех русских князей, образы которых рисовали летописцы положительными чертами. Конечно, летописцы XI–XIII вв. иногда отражали в своем идеале княжеского поведения представления не только феодальных верхов, но и свои собственные, а собственные их представления не всегда совпадали с представлениями феодалов. Вот почему княжеский патриотизм, ограниченный во многом феодальными представлениями, в изображении летописцев иногда наделяется чертами, свойственными народному патриотизму.