Дмитрий Лифановский – По праву сильного (страница 4)

Ветераны сидели дальше, под сенью кривых деревьев. Ушкуйники, контрабандисты, охотники за артефактами. Их оружие было другим: самодельные, но смертоносные магострелы с приваренными умельцами руническими аккумуляторами, трофейные имперские «Громовержцы», «Жала», выменянные на складах княжества за ништяки из анмалии. На поясах болтались обереги и старые гранаты, перепаянные под самопальные маго-детонаторы. Я бы не рискнул такую хрень таскать на себе. Суровые мужики перебрасывались хриплыми фразами, спокойно и без надрыва. Для них — война привычное дело. Кто-то чистил оружие, сплевывая в грязь черную от едкой дурманящей жевательной смеси слюну. Кто-то травил похабные байки.

— Добыча будет, ярл? — бросил седой ушкуйник, со шрамом через губу, щурясь на меня недобрым волчьим взглядом, — Или, как у родовых — одни дырки в шкуре?

Не помню его. Видимо из недавно примкнувших. Судя по шрамам и повадкам — вояка опытный. И борзый. Последнюю неделю таких волчар пришло под мои знамена немало. Эти, в отличие о местных-новобранцев, воюют не за идею, за хабар. Потому и вопросы задают не стесняясь. Для них все мои титулы и грамоты, жалованные Великим князем — пустой звук. Они со мной, пока со мной удача. Отвернись она от меня и эти ребята в лучшем случае сразу уйдут, в худшем воткнут нож в спину.

— Бери, что унесёшь, — ответил я, — Только у имперцев разрешение спроси. А то, вдруг, они против будут.

— Ха! — ощерился в щербатой улыбке разбойник, — С пиндосами мы с братишкой договоримся, — он ткнул коричневым, перекрученным как корень старого дерева пальцем в свой магострел, — Всегда договаривались и сейчас договоримся. Как дуван дуванить будем, ярл?

— Дуван еще взять надо, Щербатый, — прохрипел Стрежень, выныривая из темноты, — Не надоедай ярлу. Я же тебе говорил, по закону, как полагается, добычу поделим.

— Законы у всех свои. У нас свои, а у них, — он криво оскалился на нас с Рогнедой, — свои.

Я смотрел в его глаза — жёсткие, холодные как лёд. Конфликт перед боем хуже яда. Ушкуйники за Щербатым притихли, ждали. Рогнеда сжала рукоять магострела. Стрежень напрягся. Сейчас одна фраза решает всё.

— Закон один, Щербатый — бей эллинов, бери добычу, — сказал я, с ухмылкой глядя ему в глаза, — А дуван поделим, как братья, когда супостата одолеем. Золотые побрякушки, что звенят громче их храбрости, так и быть, для тебя от ватаманской доли отсыплю. Бабе своей на ожерелье унесешь! Баба-то есть? Или ты с братишкой живешь? — я кивнул на ухоженный, с любовью украшенный костяной резьбой магострел ушкуйника.

Разбойники загоготали, Щербатый, хлопнув себя по коленке, оскалился в усмешке, выдавив из горла сиплый смех. Напряжение спало. Рогнеда чуть расслабила руку. Стрежень сплюнул, хмыкнул. Я кивнул ему:

— Веди к своим.

Ватага шумела нам вслед, переключив свое внимание на Щербатого, в которого со всех сторон летели незамысловатые шутки о том, как и в каких позах тот живет со своим братишкой.

— Всеволод готов? — спросил я. Вылеченный баронетом и оправившийся после пыток родич Радомиры шел с нами проводником. Контрабандист знал путь через древний лабиринт подземелья, раскинувшего свои ходы под городом и его окрестностями. Без него вся наша авантюра обречена на провал.

— Готов, ярл, — ответил Стрежень, сплюнув, — Только вас ждем.

— Хорошо. Значит выдвигаемся. Рогнеда, Радомире скажи, что мы уходим, и возвращайся.

Девушка молча кивнула и, развернувшись на пятках, переходя на бег, поспешила к далекому перелеску, где обосновалась старя ведьма. Там же должны ждать нашей отмашки командиры групп. Мое присутствие среди них уже не требуется. Каждый знал, что и когда ему предстоит сделать.

— Силен ты, ярл. Княжну гоняешь, как простую девку, — то ли одобрительно, то ли осуждающе покачал головой разбойник.

— Больше шевелится — меньше думает, — буркнул я, — Присмотрите за ней, когда в бой пойдем. Боюсь, на рожон полезет.

— Не тащил бы ты ее с собой, ярл. Видишь же — не в себе девка.

Слышать слова сочувствия от Стрежня было неожиданно и удивительно. На мой изумленный взгляд он пожал плечами и виновато усмехнулся.

— Потому и тащу. Она воин. Такой же, как ты и я. Ей в себя поверить надо. А то вбила в голову черти что.

— Все равно, — мотнул кудлатой головой ватаман, — Не дело девкам воевать.

— Ты это Радомире скажи, — усмехнулся я.

— Хэк, — крякнул Стрежень и запустил пятерню в спутанные космы, — Пришли, ярл, — в голосе разбойника послышалось облегчение, — Вон Всеволод.

Нам навстречу пружинистой походкой шагал худой, болезненно бледный мужчина — родич княгини Вороновой еще не совсем оправился после пыток и не состоявшейся казни.

— Ярл, — он кивнул, как равный равному.

— Как себя чувствуешь? Справишься? — мне не понравилась мертвенная бледность мужчины, слишком многое от него зависело в этой операции.

— Нормально, — контрабандист улыбнулся, — Справлюсь. Спасибо господину баронету.

Да, Карл буквально вырвал Всеволода со всем семейством из цепкой хватки Мораны. Ничего, думаю, она не обиделась. А если и обиделась — плевать. И Юнг и Вороновы — мои люди. Потому Владычица Стужи со своими обидами может напрямую обращаться ко мне. Узнает, где я ее видел и куда идти.

— Тогда ждем княжну и выступаем, время не ждет, — и мы, втроем, не сговариваясь, посмотрели на восток, где над черной стеной тайги уже наливался светло-розовым светом край горизонта.

В подземелье воняло сыростью и гнилью. Стены, покрытые слизью и мхом, блестели под светом фонарей, что держали ватажники. Местами потолок осыпался, сапоги скользили по мокрому камню. Крысы с омерзительным писком шныряли под ногами. Огромные жирные многоножки выползали из трещин, и с влажными шлепками падали на пол, хрустя под подошвами. Снаружи была холодная промозглая ранняя весна, а здесь, под землёй, было тепло и душно. Пот тёк по спине, исподняя рубаха неприятно липла к телу.

Бледное лицо Всеволода выделялось белым пятном в тусклом свете фонаря. Контрабандист бесшумно шагал впереди, уверенно переставляя ноги, будто при свете дня. Следом, спотыкаясь и оскальзываясь, шел я с Рогнедой и два десятка его ватажников. Шаги гулко отдавались под довольно высокими сводами, смешиваясь с монотонной капелью сочащейся сверху воды и верещанием крыс. Жуткое и неприятное место, подавляющее древней темной силой, лишь слегка слабее гудящего в аномалии Хаоса. Интересно, а снаружи эта черная как чернила, вязкая, тягучая мощь совсем не чувствуется, словно что-то не пускает ее в мир.

Я бросил взгляд на Рогнеду. Бледная, глаза пустые, пальцы стиснули «Жало». Сердце кольнуло. Нет, не жалостью. Княжна — воин и она не заслуживает унижения жалостью. Ненавистью к тем, кто почти сломал гордую Валькирию, превратил ее в жалкую тень самой себя. Плен не переставая грыз девушку. Я знал, она рвётся в бой, чтоб избавится от этой боли. Забыться в бою или умереть. Только вот хренушки! Умереть я ей не дам!

Кто-то из ватажников споткнулся и с матерком плюхнулся на покрытый вонючей водой пол. Тут же послышалось хриплое шипение Стрежня:

— Тише, волчары, — буркнул он, когда один задел стену, осыпав щебень. — Эллины не услышат, так крысы сбегутся полакомиться вашими жилистыми стухшими окорочками.

Ватажники тихонько захихикали, но промолчали. Сейчас не время для разговоров и шуток.

А стены, покрытые еле различимыми под слизью непонятными рунами, давили все сильней, тянули шею вниз, к земле, отдавались молотками в висках. Ватажники тяжело дышали. Обереги на поясах звякали, полыхая красным в темноте.

Подземелье будто напоминало о старых долгах. Я почувствовал это первым — холод по спине, будто кто-то недобро смотрел на меня из непроглядной тьмы. Память Хлынова, его злость, его воля. Она жила в стенах, в рунах, в древних кирпичах. Ноги налились тяжестью, каждый шаг давлся с трудом, будто мы двигались сквозь толщу воды.

Эйфория, переполняющая энергоканалы, разыгралась с новой силой, побуждая рвать врагов голыми руками, вцепиться в мягкое, податливое человеческое тело ногтями и зубами. Мне все трудней становилось сдерживать накатывающую слепую черную чудовищную ярость. Эти древние стены буквально сочились всепоглощающей ненавистью к врагам, захватчикам, призывали к кровавой битве.

Рогнеда замедлила шаг. Она тоже почувствовала. Княжна посмотрела на меня, ее лицо перекосилось в судороге, зубы заскрипели. Твердыми и острыми, как гвозди пальцами она вцепилась в мою руку.

— Что это? — слова с трудом проскакивали сквозь стиснутые зубы. Позади раздался сдавленный стон — еще кого-то накрыло этой жутью.

Идущий впереди Всеволод остановился и обернулся. Мраморное лицо проводника блестело в бликах фонаря капельками пота. Глаза казались черными бездушными провалами в бездну. Моя рука сама легла на магострел. Однако, голос контрабандиста был спокоен.

­– Ходы эти существовали задолго до Хлынова. Кто их создал, для чего — неизвестно… Может для укрытий, может для обрядов, посвященных древним забытым Богам. Там наверху были заросшие тайгой руины. Потом пришли ушкуйники и на их камнях поставили свой город — Хлынов, где жила вольница, а Вече было сильнее князей. Но вольных всегда давят. Была история, триста лет назад, когда Шуйские Хлынов под себя взяли. Слыхал про Ушату?