Дмитрий Лифановский – По праву сильного (страница 17)

Да уж. Проняло красавицу. Но по-другому никак. Мне надо было ее раскачать на эмоции. На самом деле я действовал аккуратно, практически нежно, учитывая, что передо мной почти ребенок — ровесница Зоряны.

— Итак, — я дождался, когда девушка немного успокоится, — Чего ждет от нашего брака твой отец, я знаю. Но я так и не услышал, чего хочешь ты?

Анастасия сжала бокал так, что пальцы побелели, и её взгляд, всё ещё влажный от недавних слёз, замер на мне. Она молчала, словно слова застряли где-то внутри. Её губы дрогнули:

— Я… — начала она, но голос предательски сорвался. Она сглотнула, опустила глаза на бокал, потом снова подняла их, и в них мелькнула смесь страха, надежды и сомнений, — Я не знаю, ярл. Я никогда не думала, что мне придётся решать самой, — она замолчала, её пальцы нервно теребили край платья, — Я мечтала выйти замуж за прекрасного, мужественного патрикия, блистать при дворе Императора, потом родить детей, вести хозяйство, — она горько усмехнулась и еще раз приникла к бокалу, который я подновил, — А теперь… Я не знаю… Ты… Ты другой. Сильный. Необузданный. Дикий. Не как те, в Константинополе, что говорят одно, а делают другое, — она запнулась, её щёки слегка порозовели, глаза заблестели, а кончик языка пробежался по губам.

Эхей, а девочка-то созрела. И что-то подобное я уже слышал. От Зоряны. А впрочем, чему удивляться — они ровесницы. Гормоны играют, а мозги отсутствуют.

— И это манит, привлекает и будоражит кровь, — она подняла на меня шальные глаза, — Но я… — её голос стал тише, — Я боюсь. Тебя. Этого места. Всего. И… — она сжала губы, словно боясь сказать лишнее. Хотя, чего тут бояться: и так, как открытая книга! А ведь даже не давил ментально. Но тут и не надо было. Она сама себя накрутила еще до моего прихода, — Я не хочу быть третьей. Не хочу стоять в тени. Это… это унизительно.

Я смотрел на неё, едва сдерживая улыбку. Усмехнутся сейчас — значит получить врага на всю жизнь. А женщины умеют мстить. И ждать своей мести. Девочка открылась, сам не понимая этого. Её страх, сомнения, тревоги, гордость, злость и боль осязаемы физически. Маска, созданная аристократическим воспитанием, треснула, показав кусочек души — нежной и ранимой. Анастасия видела во мне силу, но боялась ее, боялась утонуть в тени конкуренток, стать лишь послушной пешкой, безмолвной частью чужого плана.

— Понимаю, — сказал я, мой голос был ровным, без тени насмешки. — Выбор — тяжёлая ноша. Особенно когда от него зависит всё. — Я сделал паузу, глядя ей в глаза. — Но для меня ты не пешка, Настя, — она вздрогнула от своего имени произнесенного на славянский манер, — Мне не нужны пешки.

Она подняла взгляд, её глаза расширились, и в них мелькнула надежда, смешанная с недоверием. Её пальцы замерли на бокале, но она не отводила глаз, словно пытаясь найти подвох.

— Тогда… что ты хочешь от меня? — спросила она, её голос был тихим, но в нём появилась твёрдость, которой не было раньше.

Я откинулся в кресле, держа бокал в руке, и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой. Каждое слово, что я собирался сказать, было взвешенным, как и подобает в разговоре двух аристократов. Я не угрожал, не давил — лишь предлагал путь.

— У тебя два пути. Первый — через неделю прилетит «Сокол» и ты вернешься к отцу. Ты останешься со своим родом, его надеждами, долгами и борьбой. Выйдешь замуж, как хотела, будешь блистать, заниматься хозяйством, растить детей. С Ираклием и Ингваром мы можем договориться и без таких жертв, — я криво усмехнулся, — Второй — остаться здесь. Но тогда ты станешь не Евпатор, а Раевской. И род — мой род — будет превыше всего! — я сделал паузу, давая словам осесть, закрепиться в ее сознании, — Думай. Пусть это будет твой выбор. Я приму любой.

Её дыхание стало быстрее, пальцы сжали бокал так, что я подумал, он треснет. Она смотрела на меня, и в её глазах боролись страх, гордость и что-то ещё — желание доказать себе, что она способна выбрать. Её губы дрогнули, но она не отвела взгляд, хотя я видел, как ей тяжело держать эту маску.

— Я… подумаю, ярл, — наконец сказала она, её голос был едва слышен, но в нём была искра решимости. — Я дам ответ.

Я кивнул, поднялся и поставил бокал на стол. Она следила за мной, её плечи чуть расслабились, но пальцы всё ещё теребили край платья. Я повернулся к выходу, бросив последний взгляд на неё — юную, напуганную, но не сломленную. Ушкуйники у входа молча расступились, пропуская меня:

— И Анастасия… — обернулся я, уже за порогом.

— Да, ярл?

— Твоей свитой будет заниматься князь Лобанов. Гибель своих людей я не прощу. Если ты решишь остаться, тебе придется стать одной из нас. И не смотреть волком на слуг, — я кивнул на замершую у порога служанку, — Они ни в чем не виноваты. И здесь Пограничье. Здесь нет рабов, холопов, колонов, илотов или как там у вас называют невольников. Здесь все равны, все свободны. Просто одни воюют, другие выращивают хлеб, третьи работают на фабриках. Подумай и над этим тоже.

После ухода ярла комната будто сжалась, стены пещеры стали ближе, а тишина — тяжелее. Анастасия сидела неподвижно, всё ещё сжимая бокал, который он наполнил. Это вино с виноградников Таврии, осталось единственным, что связывало её с домом — с тёплым солнцем Понта, с запахом моря и цветущих садов. Но даже оно теперь казалось чужим, как будто пропиталось сыростью этих проклятых пещер. Её пальцы дрожали, и она поставила бокал на стол, боясь, что он выскользнет из рук.

Слова Рагнара эхом отдавались в её голове. «Ты не пешка, Настя». Это имя, произнесённое на славянский манер, резануло, как нож. В Константинополе её звали Анастасия, с почтением, с придыханием, как подобает патрикианке. А здесь… Здесь она была Настей, девчонкой, отданной, как выкуп дикому варвару, от которого теперь зависит её судьба. Она сжала губы, чувствуя, как внутри борются страх и гордость. Он видел её насквозь — её страх, её слабость, её мечты. И это пугало больше, чем ушкуйники у входа, больше, чем сырые стены, больше, чем эта служанка с её грубой похлёбкой.

Она бросила взгляд на поднос, всё ещё стоящий на столе. Похлёбка пахла чем-то простым, деревенским — луком, крупой, может, щепоткой трав. В Константинополе она бы не прикоснулась к такой еде, даже в худшие дни. Но здесь выбора не было. Или был? Рагнар дал ей выбор — уехать к отцу, вернуться в привычный мир, или остаться, стать Раевской, принять этот суровый, чужой мир.

Она сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от подступивших слёз. Уехать — значит снова стать пешкой в политических играх отца, знать, что в любой момент ее продадут как бесполезную вещь за интересы рода. И ждать этого. Она с детства знала, что такова судьба любой аристократки. Ее так воспитывали, обучали, что, даже выйдя замуж, ей предстоит продвигать в семье мужа интересы рода Евпаторов. Словом, делом и телом.

Да ее научили и этому — искусству ублажить мужчину так, что он станет податливым, как глина в умелых руках скульптора. А сейчас она ясно осознала, что с этим юным варваром все ее умения и изученные под руководством опытных гетер женские хитрости, на которые она так рассчитывала в своих планах, не стоят медного нуммия.

Её пальцы теребили кольцо — подарок матери, с выгравированным гербом Евпаторов. Она всегда гордилась этим гербом и своим родом настоящих воинов, испокон веков стоящих на страже Великой Империи. Но Империя предала их. А отец предал ее. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить свои мечты — балы, платья, смех, любовь. Она готова была к браку по расчету. И приняла бы его, смирилась, привыкла. Но не в этой Богами забытой глуши, откуда нельзя даже сбежать, потому что везде смертельно опасные Проклятые земли!

И ей только что предложили стать одной из хозяек этих земель. Но для этого надо отринуть, забыть все, о чем мечтала, чем жила до сих пор. В мыслях замелькали образы роскошных залов Императорского дворца с веселящимися, кружащимися в танце парами, изумрудные виноградники родной Таврии, сверкающая в лучах золотого солнца лазурная гладь Понта. Радостная, теплая, уютная… тюрьма? Она всегда делала то, что надо. Что говорили ей учителя, наставницы, братья, отец. А сегодня впервые в жизни ей предложили выбрать свою судьбу самостоятельно.

Она поднялась, подошла к очагу и посмотрела на огонь. Пламя танцевало, отбрасывая тени на шёлковые ковры, и в этом танце она видела свою жизнь — яркую, но хрупкую, готовую сгореть в любой момент. Выбор, который дал ей Рагнар, был не просто выбором между отцом и Пограничьем. Это был выбор между тем, кем она была, и тем, кем она могла стать. И этот выбор пугал её больше, чем всё остальное.

— Ты не пешка, Настя, — прошептала она чуть слышно. Странно, но чужое звучание имени не вызвало раздражения. Перед глазами появилось лицо Рагнара. Твердый, слегка ироничный взгляд, теплая, понимающая улыбка. Его сила пугала, но манила, как огонь — опасный, способный обжечь, но в то же время готовый согреть в промозглой сырости опостылевшего каменного мешка. — Ты не пешка, Настя, — еще раз прошептала девушка, и в глазах ее заплясало пламя очага. — О, да! Я не пешка! — на губы наползла злая, змеиная усмешка, — И кто-то в этом очень скоро убедится!

Я ушел, слыша за спиной одобрительное бормотание ушкуйников. Пост у покоев эллинки распорядился убрать. То, что Анастасия не знала о предателе, можно утверждать практически со стопроцентной уверенностью. Она, конечно, не все мне рассказала. Но это не касается политики, скорее ее личных желаний и мечтаний. Ну так у девушки должны быть свои тайны. Значит, Настю можно выпускать из-под стражи. И попрошу Наташу за ней присмотреть. А вот свиту ее я бы оставил в Заброшенных землях. Навсегда. Тайга большая, скроет все. Но ссориться с родом невесты не хочется, врагов у меня и так больше чем друзей. Пусть с ними разбирается князюшка, тесть мой потенциальный. Это его работа.