Дмитрий Леонтьев – Петербургская баллада (сборник) (страница 18)

– Это можешь мне доверить, – предложил Заозерный, – я с этим контингентом работать умею. Это у вас тут гуманизм и гласность развели, новым министром напуганные, а у нас все еще по старинке, патриархально…

– Ты извини, капитан, но… Я против этого. Веришь или нет, но я за всю свою жизнь ни одного задержанного пальцем не тронул. Нет, я понимаю, что у нас специфика иная, нет тех маньяков и убийц, которых приличный человек отпинать и за грех не посчитает, но все же как-то… не мое это. Не хотелось бы… К тому же женщина…

– Кто сказал хоть слово про рукоприкладство? – удивленно надул толстые щеки Заозерный. – Я сказал про умение работать с этим контингентом, но ни словом про оплеухи не обмолвился. Вы, милейший Вадим Григорьевич, уже совсем нас за лапотников-портяночников держите. Обидно-с.

– Ну, тогда… Завтра ее выпустить должны. Можем к вечеру навестить.

– Зачем же, зачем же? – замахал руками Заозерный. – За это время неизвестно что случиться может. А вдруг она сразу по выходе из КПЗ «сядет в скорый поезд, сядет в длинный поезд ночью соловьиною» и «уедет срочно из этих мест, где от черемухи весь белый лес»? А то и к шефу с информацией побежит? Не-э, энтого нам не надо. Уж если брать за жабры, так сразу по выходе. Пусть глотнет свободы, как рыба – воздуха, расслабится, обмякнет. Тут мы ее и подсечем… Вы рыбалкой не грешите, Вадим Григорьевич?

– Бог миловал.

– Напрасно. Большие ассоциации с жизнью сие увлечение имеет. Да и времени для дум очень много. Очень повышению фантазии и рассудительности способствует. Про терпение я уже и не говорю… Стало быть, на том и порешим? У вас машина есть?

– Есть.

– Отлично. Узнайте завтра, во сколько выпускают банщицу, позвоните мне в гостиницу – вот телефон, – и начнем помолясь. Договорились?

– Вот она, – указал я Заозерному на высокую, угрюмую женщину, выходящую из здания.

– Подъезжай к ней вплотную, – скомандовал он и, когда я выполнил требуемое, распахнул дверцу.

– Уголовный розыск, – представился он, мазнув воздух удостоверением. – Токарева Виктория Павловна? Присаживайтесь, у нас к вам есть вопросы.

– Да вы что, спятили совсем?! – распугивая прохожих, сорвалась на крик женщина. – Меня только что выпустили! Вы уже между собой договориться не можете? Никуда не поеду!

– Поедете-поедете, – сладким голосом пропел Заозерный, выбираясь из машины и цепко беря ее за локоть, – у коллег наших к вам одни вопросы, у нас другие… Вы думали, все так просто? Навешали лапшу на уши, и все? Нет, матушка моя, придется оставить мысли о благополучном исходе. Мы ведь как: не мытьем, так катаньем…

– Ордер покажите, – хмуро сказала она.

– А это не арест, – сообщил Заозерный, – это обычное задержание по подозрению… Можете потом жалобу составить, мы не возражаем. – И уже другим, официальным тоном скомандовал: – В машину! Ты мне еще сопротивление оказать попробуй… Ну! Быстро!

Вздохнув, женщина села на заднее сиденье. Капитан втиснулся рядом. До отдела ехали молча, только время от времени в зеркале заднего вида я ловил ее настороженный и ненавидящий взгляд.

– Где у вас тут побеседовать можно… Без свидетелей? – спросил Заозерный, плотоядно глядя на угрюмую банщицу.

– Если Беликовой нет, то у меня. – Я показал кабинет.

– Ты покури пока, – попросил капитан, убедившись, что кабинет пуст, – а мы с дамой побеседуем малость… За жизнь…

– Но…

– Все будет нормально, – заверил Заозерный, закрывая дверь перед моим носом.

Вздохнув, я вытащил из пачки сигарету и, прикурив, привалился к дверному косяку, готовясь к долгому ожиданию. Когда я прикуривал новую сигарету от окурка старой, в конце коридора показалась массивная фигура моей соседки по кабинету.

– Боже мой, Вадик, знали бы вы, какое счастье вас видеть, – на одесский манер растягивая слова, сообщила мне Беликова.

– Почему? – удивился я.

– Хоть что-то в этом отделе стоит столбом, – заявила она, рассматривая меня с нарочитой плотоядностью.

Невзирая на мрачное настроение, я невольно улыбнулся. Катю Беликову я, без лишнего преувеличения, обожал. Это был прекрасный человек с невыразимо страшной судьбой. Пятидесятисемилетний подполковник с фигурой и внешностью Нины Усатовой и горьким остроумием Фаины Раневской. Так мы иногда и называли ее между собой: «Наша Фаина». Она не обижалась. Матерщинница, острослов, умница и невероятно, немыслимо добрый человек, она, как я и Григорьев, стояла у самых истоков создания «полиции нравов». Первая встреча с ней всегда была для человека шокирующей, вторая – желанной. Не любить эту сумасбродную, мудрую сквернословку было просто невозможно. Но, к сожалению, именно таким женщинам чертовски не везет в личной жизни.

«Фаина» никогда не была замужем. Как она выражалась: «Несколько раз пыталась, но размеры не подходили мне по всем стандартам». Наверное, все же мы, мужчины, изрядные сволочи. Предпочитаем ярких красоток с тусклым характером и панически боимся характеров ярких, самобытных. Я иногда пытался понять: а смог бы я взять в спутницы женщину такой яркости, будь она лет на тридцать моложе, и с презрением к самому себе понимал – нет, не смог бы, испугался бы раствориться в ней, не удержать, не вынести контраста. Кстати, сама Беликова была создана именно из контрастов. Редкий знаток поэзии Серебряного века, она с детской увлеченностью перелопачивала сотни «женских детективов» – литературу несовместимую. Увлеченно читала, возмущаясь время от времени: «Глупость какая! Это ж какая дура так пишет?» Переворачивала обложку, смотрела на фотографию, качала головой: «А с виду – приличная женщина», – и вновь шуршала страницами.

Ненавидела готовить и готовила бесподобно. Презирала современные нравы и жалела проституток… Да что говорить – о ней не расскажешь. Ее надо знать. Когда у меня умер отец, Катя на несколько часов уехала из отдела, а вернувшись, протянула мне толстую пачку денег: «Отдашь, когда сможешь». А потом я узнал, что она заложила фамильные серьги. Она была из Одессы, армянка по матери, дворянка по расстрелянному большевиками прадеду, и в целом мире у нее не было никого, кроме двух безродных собак и тощего, вечно пропадающего на улице кота…

– Вызывает меня сейчас Григорьев, – жизнерадостно сообщила она мне, прикуривая папироску с ловко смятой гильзой, – в документах я напортачила. Ну, думаю, отымеет сейчас по первое число… Ты бы видел, как я бежала к нему в кабинет! И что? Посмотрел на меня грустно: переделайте, говорит, Екатерина Юрьевна, душевно вас прошу… Нет, все-таки мужчины – сволочи! И опять в моей сексуальной жизни беспросветно, как у дяди Тома в… этой… в хижине! А ты что здесь стоишь, как Мальчиш-Кибальчиш от «сферы сексуальных услуг», способный день простоять и ночь продержаться?

– Да вот…

Объяснить я не успел: в кабинете послышался такой звук, словно кто-то что есть мочи влепил мокрым полотенцем слону по заднице. Беликова внимательно посмотрела на меня и, решительно отодвинув с дороги, прошла в кабинет. Я вынужден был последовать за ней.

В кабинете друг против друга, разделенные столом, стояли Заозерный и Токарева. Капитан машинально прижимал ладонь к своей покрасневшей физиономии.

– Оказывается, в отличие от меня есть женщины, способные твердо сказать «нет», – саркастически заметила Беликова, – и что здесь происходит, позвольте вас спросить?

– Это банщица той самой сауны, – обреченно пояснил я, – с Васильевского… Она должна знать девочек… бывших там…

– Да-а, Вадик, – укоризненно протянула Беликова, – не ожидала от тебя.

– Здравствуйте, Екатерина Юрьевна, – неожиданно для меня поздоровалась с Беликовой банщица, – давненько не виделись…

– Что люди? Горы и те друг с другом сходятся… Если водка не паленая, – философски откликнулась Беликова и, повернувшись ко мне, скомандовала: – Поди прочь! И это «братское чувырло» с собой забрать не забудь, – брезгливо ткнула она пальцем в Заозерного.

Понурившись, мы покинули кабинет.

– Ну и что? – уныло спросил я в коридоре.

– Что-что… Сволочь, а не баба, – в тон мне отозвался капитан, – не бить же ее, в самом-то деле… Хотя иногда так хочется! Именно женщину, именно сапогом по морде… Я – садист?

– Идеалист, – попытался пошутить я. На душе было гадко. Время текло издевательски медленно. Наконец дверь распахнулась, и мимо нас с гордым видом прошествовала Токарева. Заозерный инстинктивно дернулся следом, но я удержал его за рукав:

– Не надо…

В кабинете, стоя перед зеркалом, Беликова примеряла шляпку какого-то совершенно чудовищного фасона. Это была еще одна ее страсть: замысловатые, давно вышедшие из моды шляпки немыслимых форм и размеров.

– Что, красота – это страшная сила? – подхалимским голосом поинтересовался я.

– Не подлизывайся, Мартынов, все равно не прощу, – отрезала она, не отрывая взгляда от своего отражения и поворачиваясь из стороны в сторону. – Я поняла, чего здесь не хватает – вуали!

– Зачем?

– Мальчик! – презрительно посмотрела на меня Беликова. – Что ты понимаешь в охоте на мужчин? Под покровом вуали подкрадываешься к самцу, неожиданно откидываешь ее в сторону и, пока мужчина в обмороке, быстро тащишь его к себе…

– Екатерина Юрьевна, – продолжал подхалимствовать я, – поверьте, я люблю вас без всяких вуалей…

– Ты меня еще голую не видел, – с горделиво-угрожающими нотками сказала она, – ладно, подхалим… В РУВД Васильевского острова остался блокнот, изъятый в той сауне, найдешь в нем контору, озаглавленную «Синий бархат», под ней написаны три телефона. Последний – тот, что тебе нужен. Девочку зовут Света Бондарева. Рыженькая, семнадцати лет. Вторая – ее подружка, приходила впервые, имени банщица не знает. Но клянется, что ни та, ни другая к убийству отношения не имеют. Как, кстати, и она сама. Я ей верю.