Дмитрий Лазарев – Топь (страница 32)

– Папа, мама, надо… – И осекается: они лежат на полу совершенно неподвижно, и Эдуарду можно даже не прикасаться к ним, чтобы понять, что жизни в них нет. Совсем.

Сухое рыдание подступает к горлу вместе с какой-то странной мыслью, что он это уже переживал. Много раз – однажды в реале, а потом сотни и сотни ночей это приходило в кошмарах… Или не приходило? Не было этих ночей, и этого не было… еще пока. Оно вот сейчас происходит. Черт, что же так правое ухо болит? Словно паяльником горячим туда ткнули… А ведь с этой болью что-то связано… какая-то важная мысль, за нее надо бы зацепиться, раскрутить. Но мешают мертвые лица родителей, заполняют его болью, которая вроде бы давно пережита, оплакана… то есть не оплакана, конечно, за неумением отпускать свои эмоции, а запрятана в самом глубоком и потаенном уголке души… Да что ж его так клинит-то на этом дежавю?! Не было же ничего! Или… Бестолково шарящий по комнате фонарь вдруг вылавливает еще одно лицо, живое, но тоже неподвижное, словно замороженное… Эдуард вздрагивает. Настя?! Дикая радость и невероятное облегчение.

– Господи, как я рад, что ты жива!

Шаг к ней с раскрытыми объятиями, и тут же – словно кол в позвоночник – парализующая мысль. Бледность, нарушение дыхания, холодная испарина – все симптомы шока. У него.

– Я же убил тебя! – Это вырывается раньше, чем он успевает прикусить язык. Раздвоенная реальность в голове Прохоренкова лихо отплясывает тарантеллу, а жжение за ухом становится почти нестерпимым. Но он не может отвести глаз от ее милого лица, теперь вызывающего только страх и смятение полным отсутствием эмоций…

О, появилась недоуменная улыбка – уже прогресс!

– Эдик, ты что? Это же я. Твои родители… они не выдержали этого кошмара. Сердце, похоже… Эдик, ты только держись, не расклеивайся! Нам бежать надо, пока не поздно!

– Да… бежать…

С ней? От нее? В голове полный сумбур из разнонаправленных мыслей. Две реальности вступили в жестокую битву, и полем боя для них стал его мозг. Измененная… пьющая жизнь… убила его родителей, а он… нож, кухонный нож, плюс толика везения… ее кровь на его рубашке… Ты что, это же Настя, любовь всей твоей жизни! Как ты мог такое подумать, чокнутый? Этого ничего не было! Спасай ее, спасайтесь вместе… Пустой и темный подъезд… барабанная дробь его ботинок по ступенькам… сумка с деньгами и документами в руках и выжженная пустыня в душе, а еще – болезненно сухие глаза, будто слезные железы у него отсутствуют… Истребитель в дверях подъезда… нож, оставленный в его глазу, и бег к машине до колотья в боку… Было это или нет?! Не было, конечно! Возьми себя в руки! Тебе надо спасать Настю… ну и себя тоже.

– Эдик, очнись! Они идут!

– Кто? – Вопрос задан на автомате. Его охватывает какое-то отупение, вызванное смешением реальностей в голове.

– Истребители! Трое! Они убьют нас! Дверь в квартиру их не удержит! Скорее, Эдик, пристрели их!

Его реакция – неподдельное изумление.

– Из чего? У меня нет оружия.

– А это что?

Взгляд вниз. Холодная тяжесть пистолета в руке. Еще одно противоречие… Откуда? Тогда, в Питере, у него не было пистолета… Тогда?! Не было?! Ну, ты, дружочек, совсем! Эк тебя клинит-то! Не тогда, а сейчас, и пистолет у тебя есть. Откуда? Отцовский, наградной… Давай, блин, вспоминай, он же у тебя ветеран-ликвидатор… был… Только быстрее вспоминай, они приближаются!

– Эдик!!

Крик Насти прорывает вязкий, душный ступор, окутавший его мозг. Скрипит входная дверь, на пороге появляются трое. Жуткие, желтоглазые, на полусогнутых… истребители. Рука с пистолетом автоматически поднимается, палец привычным – откуда, блин?! – движением отщелкивает предохранитель…

– Эдик, стреляй!

Что за черт?! Их лица… Да, уродливые, да, с желтыми глазами, но почему знакомые? Именные маркеры прилетают из второй реальности… ложной? Настоящей? Алина, Роман, Тимур… Он их знает, они…

– Убийцы, Эдик! Стреляй! Чего ты медлишь?!

Нет, не убийцы. Жжение за ухом. Точечное. Так жжет сдохший пси-блокиратор. Откуда он знает? Оттуда. Из второй реальности. Вернее, первой. И эти трое – оттуда же. И никакие они не истребители. Люди и «лояльный». И пистолет оттуда. Из мира, в котором после питерского кошмара прошло девять лет. Который настоящий в отличие от туфты, которую ему подсовывает… Настя? Или…

– Эдик, стреляй!!

Как скажешь, Настя. Прохоренков разворачивается и всаживает пулю прямо в центр ее широкого красивого лба… Но она не падает. Только в глазах удивление. А потом их заволакивает бездонная тьма. Миг-мерцание – и двух метров между ними как не бывало. Она рядом, черноглазая дьяволица, счастье и кошмар из его прошлой жизни. Пулевое отверстие в ее лбу исчезает, а голова склоняется к плечу… как у собаки… блин, порода еще такая известная. А потом рука Насти-фантома хватает Эдуарда за горло, и всякие посторонние мысли уносит прочь.

Все произошло слишком быстро. Роман даже сориентироваться не успел. Замерли в отдалении Павел и Кирилл, застыл, как парализованный, Тимур, превратились в восковые фигуры Эдуард и Алина. Огоньки. Они со всех сторон обступают их отряд. Роман ощущал исходящий от них агрессивный ментальный холод. Фантомы-стражи. Это для него они огоньки, для него, «лояльного»-псионика, на которого не действуют ментальные штучки Зоны. А для остальных… Роман не знал, что сейчас видят и чувствуют люди, – скорее всего, что-то либо самое любимое, либо самое страшное в жизни: фантомы-стражи четко бьют по болевым точкам. Псионик не сомневался в одном: ничем хорошим это не кончится.

И реальность практически сразу взялась подтверждать его опасения. Где-то сзади затрещал автомат. Киалимскую дорогу к этому моменту почти заволокло наползшим с болот желтоватым туманом, сквозь который не было видно практически ничего. Одна надежда на Алекса и Федора: против фантомов-стражей пси-блокираторы долго не продержатся, а стало быть, между людьми и самоубийственным безумием стоят только трое «лояльных». Мысли в голове Романа ворочались с трудом, будто к каждой было привязано по двухпудовой гире. Что же делать? Что?! Тусклые проблески плана только начали вырисовываться перед ним, когда…

Что-то звякнуло в тумане совсем рядом, метрах в пяти, где стояли Павел и Кирилл, замелькали тени. Похоже, эти двое вступили в схватку. Началось… Пока Роман соображал, пустые глаза Тимура сфокусировались на нем, и палец лег на спусковой крючок. О черт! Рывок вперед, вздернуть ствол автомата к небу, оглушающая очередь, и трасса свинца ушла куда-то в туман.

Схватка… Какие шансы у него, «лояльного», против обученного оперативника? В отличие от кинетика Федора его Сила тут бесполезна: даже разогнанные псионические способности не в состоянии пробить порабощающий сознание блок фантома-стража. Или способны? Удар, еще удар… Блок держится в отличие от Романа – он сбит с ног резкой подсечкой, а холодный ствол оружия давит ему на горло. Не хватает воздуха. Пустой взгляд одержимого бойца кажется взглядом самой смерти… Неужели конец? Нет! Только не так!

Но в этот момент близость небытия неожиданно становится катализатором для мышления. Бесполезно пытаться выбить фантома-стража из практически контролируемого им тела, но можно дать дополнительную защиту личности хозяина, и… Думать некогда, глаза туманятся, а в легких – последние толики воздуха. Поймать взгляд одержимого и выцепить то, что не принадлежит Зоне, – человеческую часть. Как выразился бы Прохоренков, копать не вглубь, а вширь. Есть! Получилось! Внезапная ментальная поддержка дает Тимуру силы на последнюю попытку сопротивления, обреченную, но… Ментальная схватка в голове бойца длится всего три-четыре секунды, но «лояльному» этого хватает – давление на его горло прекращается, разжимаются пальцы Тимура на оружии… Удар автоматом в подбородок – и боец слетает с «лояльного». А теперь добавить прикладом в лоб. Все, он в отрубе.

«Лояльный» лихорадочно оглядывается. Алина и Эдуард все еще застыли, словно парализованные. Мимолетное удивление с примесью восхищения: долго держатся, однако! Метнуться к бойцам. Павел и Кирилл борются. Кирилл проигрывает – он ранен в ногу и прижат к земле. Повторять с ними псионические трюки некогда. Роман подбегает. Замах прикладом… Ррраз! И два… Еще двое оглушенных. Это ненадолго, конечно: фантомы-стражи способны превратить их в «кукол», для этого потеря сознания не помеха, но немного времени еще есть. Теперь – спасать боссов. И вот тут уже – никакой грубой силы, только псионика…

Безумие… Алина тонет в нем, как в болоте. На нее накатывает одна волна кромешной жути за другой, и личность ее удерживается от распада лишь отчаянными усилиями. Но сил у нее все меньше, а натиск фантома-стража не ослабевает. Похоже, все – на сей раз ей не выкарабкаться. Обидно, твою ж налево! И помочь-то уже некому…

Ментальный щит на пути волны кошмаров возникает внезапно, как манна небесная. Она не понимает, что это и откуда взялось, но какая, в сущности, разница? Понимание, что именно этого ей и не хватало, одной малости, чтобы выстоять, справиться и даже – чем черт не шутит! – победить, приходит тут же. Похоже, ресурсы противника тоже на исходе, и теперь… Теперь потанцуем! Алина вся наполняется яростью и азартом, внезапно понимая, что способна не только обороняться. Непонятно, откуда это в ней взялось, да, наверное, и не так уж важно: главное, оно есть. Теперь пришло время атаковать. Встречный удар! И волны света, словно тряпка с доски, стирают надвигающиеся кошмары, формируя в сознании Алины устойчивое восприятие реальности – несокрушимую картину мира, в которой нет места чужим, наведенным, лживым иллюзиям. Эта тварь более не сможет ни напугать ее, ни подавить ее личность, ни внушить ей то, чего не существует. Баста, карапузики: кина не будет – электричество кончилось!