Дмитрий Ланецкий – Запретный плод: Психология измены, желания и взрослой верности (страница 4)

Гнев хотя бы подтверждает, что другой еще важен. Скука страшнее тем, что она обесценивает саму драму отношений. Ссориться становится лень. Объяснять — бессмысленно. Просить — унизительно. Менять — поздно. Человек начинает жить не в браке, а рядом с браком, как рядом с давно знакомым зданием, которое он каждый день проходит по дороге, уже не поднимая головы.

Именно тогда запретный человек кажется не любовником, а выходом.

Он может не быть лучше партнера. Он может быть менее надежным, менее глубоким, менее честным, менее подходящим для реальной жизни. Но он обладает одним решающим преимуществом: с ним еще ничего не повторилось. У него нет длинной истории усталости. Он не вписан в привычный маршрут. Его слова еще не покрыты пылью. Его взгляд еще не стал бытовым. Он появляется как возможность нарушить мертвую последовательность дней.

Парадокс в том, что человек часто тянется не к конкретному качеству другого, а к самой новизне реакции. К тому, что его слова снова слушают без усталости. Его шутки снова кажутся неожиданными. Его внешность снова оценивают. Его молчание снова пытаются понять. Его присутствие снова вызывает интерес. В привычной жизни он давно известен. В запретной зоне он снова загадка.

А быть загадкой для кого-то — один из сильнейших соблазнов для человека, который дома превратился в функцию.

Усталость от собственной роли

Брак и длительные отношения создают не только общую жизнь, но и устойчивые роли. Эти роли могут быть удобными, полезными, даже справедливыми. Кто-то берет на себя ответственность за деньги, кто-то за эмоциональный климат, кто-то за детей, кто-то за порядок, кто-то за социальные связи, кто-то за планирование. Проблема начинается тогда, когда роль поглощает человека целиком.

Женщина может годами быть хорошей женой, матерью, организатором быта, человеком, который помнит все детали общей жизни. Мужчина может годами быть добытчиком, защитником, исполнителем обязательств, тем, кто «должен справиться». Внешне это выглядит достойно. Но внутри роли копится раздражение: меня видят только через то, что я делаю. Меня ценят за полезность. Меня ожидают в привычном качестве. Мое право быть странным, слабым, легким, желающим, непредсказуемым, противоречивым постепенно исчезло.

В долгой связи человек часто перестает чувствовать себя отдельным существом. Он становится элементом семейной системы. Его настроение учитывают только тогда, когда оно мешает работе этой системы. Его усталость признают, если она угрожает выполнению обязанностей. Его желания обсуждают, когда они не слишком неудобны. В такой атмосфере измена начинает казаться не только сексуальным нарушением, но и попыткой выйти из назначенной должности.

Запретный человек смотрит не на должность. По крайней мере, так кажется в начале. Он не просит починить, оплатить, отвезти, договориться, потерпеть, уступить, не мешать, быть взрослым. Он хочет присутствия. Он реагирует на голос, запах, улыбку, нервность, взгляд. Он возвращает человеку ощущение, что тот существует не только как участник семейного механизма, но и как тело, характер, энергия, возможность.

Этим объясняется странная сила даже поверхностного флирта. Иногда он действует сильнее, чем глубокий разговор с партнером, потому что попадает в область, давно лишенную питания. Человек, которого дома воспринимают как данность, вдруг становится желанным. Человек, которого дома оценивают через обязанности, вдруг становится интересным. Человек, который привык быть опорой, вдруг получает право быть объектом внимания. Это не обязательно любовь. Но для эмоционально истощенного человека такое внимание может ощущаться как возвращение из небытия.

И здесь скука раскрывается как нечто более глубокое, чем отсутствие развлечений. Это не скука от того, что люди давно не ходили в ресторан или не ездили в путешествие. Это скука от застывшего образа себя. Человек устает не только от партнера. Он устает от того, кем стал рядом с партнером.

В «Анне Карениной» отчуждение Анны и Каренина болезненно именно этим. Их брак не построен на постоянной грубости или бытовом хаосе. Он холоден, формален, устроен вокруг приличия, порядка, предсказуемости. Каренин не лишен ума, положения, ответственности. Но рядом с ним Анна оказывается заключена в роль, где живое чувство выглядит нарушением протокола. Ее внутренний жар не встречает равного ответа. И когда появляется Вронский, он приносит не просто соблазн, а иное отражение. Рядом с ним Анна перестает быть только женой высокопоставленного человека. Она становится женщиной, на которую смотрят с желанием и риском.

Этот переход от роли к живому самоощущению опасен, потому что он переживается как истина. Человек думает: вот кто я на самом деле. Но часто точнее было бы сказать: вот какая часть меня долго не получала воздуха.

Семейная скука Эммы Бовари

Эмма Бовари — один из самых точных литературных образов человека, который не смог вынести обыденность. Ее измены начинаются не с одного мужчины. Они начинаются с несоответствия между воображаемой жизнью и реальной. Она входит в брак с ожиданием, что жизнь должна иметь вкус романа, напряжение исключительности, красоту жестов, тайну, возвышенность. А получает Шарля, провинциальный быт, повторение дней, телесную и эмоциональную ограниченность обстановки, где ничего не поднимается до высоты ее фантазии.

Шарль не демон. В этом и сила флоберовской жестокости. Было бы легче, если бы он был чудовищем. Тогда желание Эммы можно было бы прочитать как прямое бегство от насилия. Но Шарль добр, прост, привязан, местами трогателен в своей слепоте. Он любит Эмму так, как умеет. И именно это делает ее тоску сложнее. Ей тесно не потому, что рядом абсолютное зло. Ей тесно потому, что рядом жизнь, которая не соответствует ее внутреннему театру.

Скука Эммы — не отсутствие дел. Это оскорбление воображения. Она хочет, чтобы жизнь была насыщенной, изящной, роковой, достойной красивых слов. Но реальность отвечает ей повседневностью. Дом, муж, разговоры, однообразие, провинциальные лица, ограниченный круг событий. В такой среде любое появление мужчины, способного сыграть роль романтического посредника между ней и мечтой, получает чрезмерное значение.

Эмма влюбляется не только в Родольфа или Леона. Она влюбляется в возможность наконец оказаться внутри сцены, похожей на те, которые давно существовали в ее голове. Она хочет, чтобы ее жизнь стала литературой. И в этом ее трагедия: она путает выразительность переживания с глубиной связи. Чем красивее чувство выглядит в ее воображении, тем легче ей не замечать его пустоты, пошлости или практической невозможности.

Скука у Флобера показана как сила, способная разлагать моральную ткань человека без громких потрясений. День за днем Эмма не получает того, что считает жизнью. День за днем она ощущает унижение обыденностью. И однажды запретная связь начинает казаться не падением, а способом вернуть себе достоинство избранной героини. Она нарушает не только супружескую верность. Она мстит самой реальности за то, что та оказалась беднее ее ожиданий.

Это важный механизм. Когда человек долго презирает свою повседневность, он начинает считать любое нарушение этой повседневности шагом к правде. Но презрение к обыденности не делает запретную страсть благородной. Часто оно просто ослепляет. Человек не видит другого человека, потому что смотрит сквозь него на собственный голод по красоте.

В этом смысле Эмма Бовари особенно современна без необходимости привязывать ее к какой-либо эпохе. Ее внутренний механизм узнаваем: она не способна принять жизнь без постоянного эстетического подъема. Ей кажется, что если чувство не похоже на роман, значит, оно недостаточно настоящее. Но реальные отношения редко выдерживают такую проверку. В них слишком много повторения, телесной усталости, неловких пауз, неидеальных слов, денежных вопросов, болезней, бытовых мелочей. Тот, кто требует от жизни непрерывной романной интенсивности, рано или поздно начинает воспринимать верность как форму обмана.

Московская рутина Гурова

В «Даме с собачкой» скука имеет другой оттенок. У Гурова она не мечтательная, как у Эммы, а циничная, усталая, укорененная в привычке к раздвоению. Он живет в Москве, имеет семью, связи, привычный круг, определенный социальный ритм. Его отношение к женщинам в начале рассказа окрашено опытом и снисходительным презрением. Он уже многое видел, многое повторял, многое заранее для себя объяснил. Именно поэтому курортная встреча с Анной Сергеевной сначала кажется ему очередным эпизодом.

Но Чехов делает тонкий поворот: случайное не исчезает после возвращения к обычной жизни. Напротив, обычная жизнь начинает проигрывать случайному. Гуров возвращается к московским разговорам, клубной среде, семейному укладу, привычным знакомым, но теперь все это кажется ему особенно плоским. Не потому, что раньше эта плоскость отсутствовала. Скорее, он перестал быть к ней нечувствительным. Курортный роман нарушил анестезию.

Это важнейшее свойство запретной связи: она может не создать новую пустоту, а обнаружить старую. Человек жил в рутине и считал ее нормой. Не радовался, но и не задавал себе вопросов. Не был счастлив, но функционировал. Не любил глубоко, но привык. И вдруг короткое чувство показывает ему, что внутри еще есть способность к волнению. После этого прежняя жизнь становится труднее переносимой, потому что она уже разоблачена.