Дмитрий Ланецкий – Яма желания: Куприн, проституция и рынок человеческой уязвимости (страница 2)

Яма у Куприна — это место, где бедность окончательно теряет абстрактность. Она больше не статистика, не фон, не жалоба. Она становится телесной. Она входит в жест, в усталость, в манеру говорить, в раздражение, в болезнь, в преждевременное старение, в привычку не ждать хорошего. Человек не просто беден; он начинает жить так, как живут те, у кого будущее укорочено до ближайшей выплаты, ближайшего клиента, ближайшего распоряжения хозяйки.

Поэтому «Яма» не дает читателю спрятаться за вопросом: нравственна ли женщина, оказавшаяся в публичном доме? Гораздо страшнее другой вопрос: нравственно ли общество, где бедность делает тело товаром, а потом это же общество осуждает тело за то, что оно было продано?

Публичный дом как зеркало города

Есть места, которые общество пытается представить исключением. Тюрьма, больница, ночлежка, публичный дом, кабак, трущоба — все они удобны для приличного сознания, если считать их отдельными темными пятнами. Там, мол, живет особый мир, а нормальная жизнь течет отдельно. Но у сильной литературы такие места всегда становятся зеркалами. В них видно не отклонение от нормы, а то, что норма прячет.

Яма не противоположна городу. Она его продолжение. В ней просто грубее, прямее, без украшений проявлены те связи, которые в остальной жизни прикрыты словами. Там тоже есть иерархия. Там тоже есть деньги. Там тоже есть зависимость от начальства. Там тоже есть страх потерять место. Там тоже есть конкуренция. Там тоже есть лицемерие. Там тоже есть люди, которые получают выгоду от чужой слабости и называют это порядком.

Разница в том, что в Яме все названо более честно. Цена не спрятана. Роль не замаскирована. Отношение к человеку почти не нуждается в красивом языке. Поэтому это место так болезненно действует на читателя. Оно не столько показывает низ, сколько снимает декоративный слой с верха.

В обычной жизни эксплуатация часто говорит мягко. Она использует слова «необходимость», «традиция», «так устроено», «ничего не поделаешь», «каждый сам отвечает за себя». В Яме язык грубее, но смысл тот же. Есть те, кто распоряжается. Есть те, кем распоряжаются. Есть те, кто платит. Есть те, кто расплачивается собой. Есть те, кто может уйти. Есть те, чье возвращение в нормальную жизнь почти невозможно.

Именно поэтому название повести работает не только как обозначение района или заведения. Яма — это социальная форма. В нее падают не потому, что все сверху нравственно сильнее. В нее падают потому, что наверху есть механизмы вытеснения. Общество выталкивает нежелательных, бедных, уязвимых, испорченных в его же глазах людей вниз, а потом использует этот низ как склад услуг, на которые наверху не хотят смотреть прямо.

Публичный дом становится местом, где город заключает тайный договор с собственной тенью. Он как бы говорит: мы будем делать вид, что вас нет, но вы будете обслуживать то, что есть в нас.

Мужчина как покупатель без биографии

Одна из причин, по которой тема Ямы остается такой острой, связана с распределением видимости. Женщины публичного дома видимы чрезмерно. Их обсуждают, оценивают, описывают, осуждают, жалеют, классифицируют. Их лица, тела, привычки, болезни и судьбы находятся под постоянным взглядом. Мужской клиент, напротив, часто стремится остаться без биографии. Он приходит как функция спроса и уходит как человек, якобы не изменившийся.

Это очень важная деталь. В публичном доме мужчина хочет получить право на временную безличность. Его желание должно быть обслужено, но не разоблачено. Он не хочет, чтобы его визит стал определением его личности. Он предпочитает считать происходящее эпизодом, а не характеристикой. Женщина же, даже если она мечтает о другой жизни, определяется этим местом целиком. Ее прошлое стирается, будущее закрывается, имя превращается в часть внутреннего обихода заведения.

Так возникает нравственная несправедливость взгляда. Покупатель остается человеком со сложностью, а продаваемая женщина превращается в тип. Он может быть усталым, одиноким, молодым, глупым, слабым, несчастным, разгоряченным, пьяным, любопытным. Для него всегда найдется объяснение. Для нее чаще находится ярлык.

Куприн не позволяет этой асимметрии остаться незамеченной. Его Яма населена не только женщинами, но и мужскими привычками, мужскими оправданиями, мужской трусостью, мужским любопытством, мужской властью денег. И если читать внимательно, становится ясно: публичный дом создан не женским падением, а мужским спросом, который нашел себе удобную инфраструктуру.

Это не означает, что каждый мужчина в тексте одинаков. Куприн вообще не работает грубой кистью. Но система не нуждается в том, чтобы каждый ее участник был злодеем. Для устойчивой эксплуатации достаточно более простых вещей: равнодушия, привычки, слабости, трусости, самооправдания, желания не думать слишком долго. Большие машины часто работают не на демонической воле, а на маленьких ежедневных разрешениях.

Клиент Ямы может не считать себя жестоким. Он может даже испытывать жалость. Он может говорить о жизни, шутить, смущаться, изображать нежность, обещать, забывать, возвращаться. Но пока он принимает саму возможность купить чужую доступность, он остается соавтором места. Не наблюдателем, не случайным гостем, не слабым человеком, которого занесло обстоятельствами, а участником спроса.

И это один из самых неприятных выводов повести: рынок желания существует не потому, что где-то есть «падшие женщины», а потому, что есть достаточное количество мужчин, готовых платить за последствия чужого падения.

Цена как способ не видеть человека

Цена кажется точной. В ней есть ясность, которой так не хватает в человеческих отношениях. Сколько стоит? Что входит? На каких условиях? Когда заканчивается? Деньги дают ощущение контроля. Они позволяют превратить тревожную, стыдную, хаотичную область желания в понятную операцию.

Но цена всегда что-то отрезает. Когда человек назван суммой, из него исчезает лишнее. Его уже не нужно понимать полностью. С ним можно обращаться в рамках оплаченной функции. Именно это делает товарная логика с телом: она сужает человека до той части, которую можно продать.

В Яме женщина становится видимой прежде всего через пригодность. Ее ценность определяется не глубиной характера, не прожитой болью, не умом, не мечтой, не памятью, а тем, насколько она еще может участвовать в обороте. Рынок не обязан ненавидеть человека, чтобы уничтожать его. Ему достаточно измерять человека только через полезность.

Эта мысль гораздо шире темы проституции. Куприн показывает предельный случай, но предельные случаи нужны литературе именно для того, чтобы обнажить общий закон. Всякий раз, когда человек становится только функцией, с ним происходит нечто похожее. Рабочие руки без судьбы. Красивое лицо без внутренней жизни. Услужливое тело без права на усталость. Подчиненный без голоса. Бедняк без прошлого. Женщина без имени. Ребенок без защиты. Старик без экономической ценности.

Яма — это место, где такая логика доведена до непристойной откровенности. Там человеческое достоинство не отрицают философски. Его просто не включают в расчет.

Именно поэтому моральный ужас повести связан не только с тем, что женщины продают тело. Гораздо страшнее, что вокруг этого возникает нормальная деловая среда. Люди привыкают. Глаза приспосабливаются. Язык грубеет. Жалость становится неудобной, потому что мешает работе. Стыд распределяется так, чтобы не повредить платежеспособному клиенту. В какой-то момент все начинают вести себя так, будто иначе и быть не может.

Так работает любая длительная несправедливость. Сначала она шокирует. Потом получает название. Потом обрастает правилами. Потом становится частью быта. Потом те, кто родился рядом с ней, уже не понимают, почему она должна казаться невыносимой.

Что Куприн заставляет увидеть

Сила «Ямы» в том, что она не дает легкого выхода ни одному типу читателя. Тот, кто хочет осудить женщин, сталкивается с их человеческой сложностью и с социальными обстоятельствами. Тот, кто хочет пожалеть их сверху вниз, сталкивается с их резкостью, живучестью, сопротивлением и нежеланием помещаться в удобный образ страдалиц. Тот, кто хочет обвинить только хозяйку, вынужден увидеть клиентов. Тот, кто хочет обвинить только клиентов, вынужден увидеть город, деньги, бедность, правила, молчаливое согласие.

Повесть устроена как постепенное лишение иллюзий. Сначала кажется, что перед нами место нравственного падения. Потом становится видно, что это предприятие. Потом — что предприятие держится на спросе. Потом — что спрос прикрыт двойной моралью. Потом — что двойная мораль встроена в общественный порядок. И в конце грязь уже невозможно локализовать. Она не остается в Яме. Она расползается по всему устройству мира, который сделал Яму возможной.

Это и есть главное отличие Куприна от моралиста. Моралисту достаточно назвать грех. Куприну нужно показать механизм. Моралисту важно отделить чистое от грязного. Куприн показывает, что граница проведена лживо. Моралист успокаивается, когда нашел виновного. Куприн тревожит именно потому, что виновность распределена шире, чем хочется признать.

В этом смысле «Яма» — книга не о сексуальности как таковой. Она о том, что происходит, когда желание получает право не видеть человека. О том, как бедность становится сырьем. О том, как общество строит теневые комнаты для собственных потребностей, а потом делает вид, что эти комнаты появились сами собой. О том, как легко осуждать тех, кто внизу, если не задавать вопрос, кто и зачем пользуется лестницей вниз.