Дмитрий Ланецкий – Не умирай от любви: Психология Вертера, зависимой любви и романтической боли (страница 12)

Он хочет верить в окончательность. Ему мало того, что Лотта прекрасна. Она должна быть единственной. Ему мало того, что вечер был сильным. Он должен быть знаком. Ему мало того, что между ними возникло волнение. Оно должно указывать на глубокое родство. Ему мало переживания. Ему нужен смысл, который нельзя отнять.

Так бал превращается в первый акт внутренней пьесы, где роли уже распределены: Лотта - спасительный центр, Вертер - избранный страдалец, Альберт - будущая преграда, общество и долг - силы, не понимающие живого чувства, природа - свидетель. Все это еще не названо полностью, но структура уже складывается. Потом она будет только укрепляться.

Именно поэтому сцена так важна. В ней еще нет внешней катастрофы, но уже есть способ восприятия, который к катастрофе ведет. Вертер слишком быстро превращает случайный блеск в обязательство судьбы. Он верит, что красота момента гарантирует истинность вывода. Он не замечает, что театральность первой близости может не только открыть чувство, но и исказить его масштаб.

После бала ему будет трудно увидеть Лотту обычной. Трудно принять Альберта законным. Трудно согласиться, что гроза прошла, музыка закончилась, а жизнь требует формы, а не бесконечного накала. Он будет возвращаться к сцене рождения чувства как к доказательству против всей последующей реальности. И в этом смысле его любовь с самого начала несет в себе опасную ошибку: он влюбляется не только в Лотту, но и в постановку, в которой она впервые стала для него судьбой.

Самый трезвый вопрос после такой сцены звучит жестко: что именно родилось на балу - настоящая связь двух людей или великолепно поставленный момент, который один из них принял за вечность? И если человек не умеет отличать связь от атмосферы, то любая гроза за окном может показаться голосом судьбы, хотя на самом деле это всего лишь буря, которая пройдет, оставив его наедине с последствиями собственной интерпретации.

Глава 6. Альберт: достойный соперник, которого невозможно ненавидеть честно

Самая удобная любовная драма требует злодея. Если любимая женщина связана с грубым, пустым, жестоким человеком, страдающий влюбленный получает нравственное преимущество почти автоматически. Ему уже не нужно доказывать право на боль: мир сам кажется неправильно устроенным. Он любит глубже, видит тоньше, чувствует честнее, а соперник становится препятствием, которое легко ненавидеть без внутреннего стыда. Такая схема проста, и потому она так соблазнительна.

Но Альберт разрушает эту удобную схему. Он не чудовище, не карикатурный владелец Лотты, не самодовольный тиран, не тупой представитель порядка, рядом с которым Вертер мог бы выглядеть единственным живым человеком. Альберт достойный, надежный, рассудительный, сдержанный. Он связан с Лоттой не случайной формальностью, а реальным обещанием, признанным будущим, человеческой устойчивостью. Его нельзя честно убрать из картины как ошибку. Он стоит рядом с Лоттой законно.

Именно поэтому присутствие Альберта так мучительно для Вертера. Ненависть к недостойному сопернику облегчает страдание: она превращает боль в борьбу добра со злом. Ненависть к достойному сопернику унижает самого страдающего, потому что обнаруживает в нем не благородство, а зависть. Вертеру было бы легче, если бы Альберт оказался ниже него. Но Альберт во многом выше его именно там, где Вертер слаб: в способности быть устойчивым, держать форму, не превращать чувство в пожар, не требовать от мира немедленного совпадения с внутренним накалом.

Альберт не побеждает Вертера страстью. Он побеждает его правом на реальность. В этом его главная сила. Он не обязан быть гениальнее, тоньше, поэтичнее, эмоционально ярче. Он обладает тем, что для жизни часто важнее поэтического жара: надежностью. Лотта может опереться на него. С ним можно строить дом, выполнять обещания, входить в завтрашний день без ощущения, что каждое движение души превратится в драму. Для романтического сознания это выглядит скучно. Для зрелой жизни это основа.

Соперник, которого нельзя низвести до врага

Вертера мучает не только то, что Лотта принадлежит другому будущему. Его мучает то, что это будущее нельзя презреть без лжи. Альберт не дает ему удобного морального выхода. Если бы он был плох, Вертер мог бы объявить свою любовь восстановлением справедливости. Если бы Лотта была несчастна рядом с ним, Вертер мог бы воспринимать себя спасителем. Если бы Альберт был груб, холоден, ничтожен, его можно было бы сделать символом мертвого порядка, который отнимает живую женщину у живого чувства.

Но Альберт не подходит для этой роли. Он присутствует в романе как человек, чья правота раздражает именно потому, что она правота. Он не обязан нравиться Вертеру. Но его нельзя честно отменить. Он не украл Лотту. Он не возник как насилие над ее судьбой. Он связан с ней до того, как Вертер успел превратить ее в центр собственной внутренней вселенной. Для Вертера это особенно болезненно: он приходит не первым и не туда, где пустовало место.

Человек, охваченный страстью, часто воспринимает свое чувство как главный аргумент. Ему кажется, что тот, кто любит сильнее, имеет больше прав. Но жизнь устроена жестче. Сила чувства не отменяет ранее данных обещаний. Глубина переживания не делает другого человека свободным от выбранной связи. Интенсивность страдания не дает права пересмотреть чужую судьбу. Альберт воплощает эту неприятную правду. Он напоминает Вертеру, что мир не начинается в момент его влюбленности.

Это одно из самых болезненных столкновений для незрелой психики. Внутри все говорит: моя любовь огромна, значит, она должна что-то значить. Снаружи реальность отвечает: она действительно что-то значит для тебя, но не дает тебе права на другого человека. Вертеру трудно вынести такую асимметрию. Его чувство велико внутри него, но во внешнем мире оно оказывается не законом, а обстоятельством. Альберт самим своим существованием возвращает любви Вертера ее границы.

Именно поэтому честная ненависть невозможна. Ненавидеть Альберта можно только ценой внутреннего искажения. Нужно специально уменьшить его, исказить его спокойствие в холодность, его рассудительность в черствость, его право в препятствие, его устойчивость в духовную бедность. Вертер временами движется к такому искажению, потому что страсть ищет врага. Но роман не позволяет читателю поверить в это до конца. Альберт слишком реален, чтобы стать удобной мишенью.

Рациональность, которая раздражает страсть

Альберт раздражает Вертера не только как соперник, но и как тип человека. Он представляет собой иную организацию души. Там, где Вертер разгорается, Альберт удерживает меру. Там, где Вертер стремится к абсолюту, Альберт признает форму. Там, где Вертер живет внутренним потоком, Альберт доверяет порядку, обязательству, здравому смыслу. Для человека, который отождествил глубину с накалом, такая рациональность кажется почти оскорблением.

Но рациональность Альберта не равна бездушию. Это важное различие. Романтическая чувствительность часто любит изображать разум как врага жизни: будто рассудочный человек обязательно беднее, суше, мертвее, неспособнее к настоящей любви. Такая картина выгодна страсти. Она заранее объявляет любую сдержанность недостатком, любую устойчивость посредственностью, любое уважение к границам трусостью. Вертеру психологически удобно было бы верить именно в это.

Однако Альберт показывает другой вариант: разум может быть не противоположностью чувства, а способом не разрушить жизнь чувством. Он не лишен привязанности к Лотте. Он не безразличен к вопросам долга, достоинства, поведения. Его спокойствие не обязательно говорит о пустоте. Оно может говорить о способности выдерживать реальность без постоянного эмоционального взрыва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.