Дмитрий Ланецкий – Любовь после пустоты: Чехов, «Дама с собачкой» и психология позднего чувства (страница 10)

Гуров говорит о женщинах с высокомерием человека, который будто давно раскусил их природу. В его словах есть привычная мужская усталость, презрение, раздраженная насмешка, почти демонстративное превосходство. Он называет женщин «низшей расой», и эта формула звучит грубо не только потому, что унижает женщин. Она груба еще и потому, что выдает самого Гурова. Он говорит слишком резко для человека, которому действительно все равно. Равнодушие обычно молчаливо. Презрение многословнее, потому что ему приходится постоянно доказывать собственную независимость.

В Гурове нет спокойной свободы от женщин. Напротив, он без женщин не умеет чувствовать полноту жизни. Семья ему скучна, служба не насыщает, московские разговоры раздражают, мужское общество быстро становится пошлым и тесным. Женщины для него одновременно источник удовольствия, подтверждения, оживления и беспокойства. Он нуждается в них и потому заранее защищается от них. Его презрение похоже на броню, которую надевают не перед слабым, а перед опасным.

Чехов показывает этот механизм без объяснительной прямоты. Он не заставляет Гурова произносить исповедь о страхе близости. Он дает его слова, привычки, прошлое, манеру смотреть на женщин — и этого достаточно. Перед нами мужчина, который много раз вступал в любовные связи, но не стал от этого ближе к пониманию любви. Он накопил опыт телесный, бытовой, психологический, но этот опыт превратился в циничную схему. Каждая новая женщина заранее включается в старый порядок: увлечение, сближение, насыщение, осложнение, охлаждение, раздражение. Так проще жить. Так меньше риска.

Но подлинная близость начинается там, где старый порядок перестает работать. Именно поэтому Гурову так важно считать женщин существами ниже себя. Если женщина ниже, ее чувство можно не принимать всерьез. Ее слезы можно счесть привычной слабостью. Ее привязанность — обременением. Ее нравственную боль — неопытностью. Ее любовь — временной женской прихотью. Унижение другого человека дает внутреннее разрешение не отвечать ему всей душой.

Презрение как способ сохранить власть

Мужское презрение к женщине часто выглядит как власть. Мужчина говорит снисходительно, оценивает, делит женщин на удобные типы, заранее предполагает их слабость и зависимость. Он будто занимает позицию судьи. Но у такого судьи слишком личный интерес к обвиняемой. Гуров не удаляется от женщин, не становится аскетом, не выбирает холодную самостоятельность. Он снова и снова идет к ним. В этом повторении уже содержится признание: женщина нужна ему сильнее, чем он готов сказать.

Презрение помогает ему сохранить видимость контроля. Когда он вступает в связь, он хочет оставаться тем, кто управляет значением происходящего. Если роман доставляет удовольствие, он принимает его. Если женщина начинает требовать душевного участия, он внутренне отступает. Если появляется сложность, он объясняет ее женской природой. Так ответственность переносится с него на заранее униженную категорию: женщины таковы, с ними всегда одно и то же, они утомляют, они ниже, они не способны к той ясности, которую он приписывает себе.

Такая схема удобна, потому что освобождает от самопроверки. Не нужно спрашивать себя, почему ты входишь в связь без честного намерения. Не нужно думать, что именно ты обещаешь человеку своим вниманием, прикосновением, тайной, повторными встречами. Не нужно признавать, что другой человек мог услышать в твоем поведении больше, чем ты хотел сказать. Достаточно объявить женскую реакцию чрезмерной, глупой, слабой, низшей.

Но чем больше человек нуждается в таком объяснении, тем менее он свободен. Гуровская власть над женщинами во многом мнимая. Он умеет начинать романы, но не умеет выходить из зависимости от самого способа жить через романы. Он умеет смотреть сверху, но не умеет быть счастливым в этом превосходстве. Он умеет говорить о женщинах грубо, но не умеет обойтись без их присутствия. Его цинизм держится на постоянном повторении ситуации, которую он сам же презирает.

В этом и заключается скрытая слабость Гурова. Он презирает женщин как класс, но каждой новой женщине позволяет снова стать центром его внимания. Он будто пытается доказать себе, что управляет ими, хотя на деле они управляют его ощущением живости. Стоит убрать из его жизни женское внимание, и его существование станет еще суше, еще мертвее, еще более похожим на набор обязанностей и скучных разговоров.

Человек, который действительно свободен, не нуждается в унижении того, от чего свободен. Гурову приходится унижать, потому что свободы нет.

Женщины как зеркало его собственной пустоты

Гуров смотрит на женщин так, будто видит их недостатки. Но во многих случаях он видит отражение собственной пустоты. Женщина сначала кажется ему привлекательной, потому что обещает вывести его из состояния внутреннего однообразия. Она приносит новый голос, новую походку, новую возможность тайны, новую игру самолюбия. Пока она сохраняет новизну, он оживлен. Когда новизна проходит, перед ним снова появляется прежняя пустота. И тогда он приписывает разочарование женщине.

Это один из распространенных способов самообмана. Человек ищет в другом существе средство против собственной внутренней мертвенности, а когда средство перестает действовать, обвиняет другого. Он не спрашивает: почему мне так быстро становится пусто? Почему я не умею сохранять интерес без новизны? Почему близость начинает раздражать меня именно тогда, когда требует участия? Почему я снова оказался одиноким рядом с человеком, к которому сам стремился? Вместо этих вопросов появляется удобное презрение.

Женщина в жизни Гурова становится экраном, на который он проецирует собственную усталость. Он говорит о женской слабости, но сам слаб перед потребностью в женском внимании. Говорит о женской ограниченности, но сам ограничен своей схемой повторяющихся связей. Говорит о женской низости, но сам снижает любовь до привычной интриги. Его приговор женщинам оборачивается приговором его собственному внутреннему состоянию.

Чехов не делает Гурова отвратительным до конца. Это особенно важно. Перед нами не плоский женоненавистник, а человек, в котором жестокость смешана с усталостью, наблюдательность с грубостью, потребность в любви с неспособностью ее признать. Гуров способен измениться, потому что его цинизм не является последней правдой о нем. Это слой, наросший поверх более живого и более испуганного существа.

Именно поэтому Анна Сергеевна сможет его затронуть. Если бы Гуров был полностью мертв внутри, ее появление ничего бы не изменило. Он включил бы ее в привычный ряд и пошел дальше. Но в нем есть остаток способности к серьезному чувству. Он сам о нем не знает или не хочет знать. Его цинизм служит сторожем у входа туда, где еще возможно страдание. Анна Сергеевна пройдет именно туда.

Страх перед близостью

Близость опасна тем, что лишает человека права оставаться вымышленным образом самого себя. Пока отношения поверхностны, можно играть опытного, сильного, независимого, ироничного, недоступного. Можно дозировать признания, показывать выгодные стороны, уходить в шутку, когда разговор становится слишком точным. Но настоящая близость постепенно разрушает эти приемы. Она видит усталость под насмешкой, страх под грубостью, тоску под развлечением, зависимость под презрением.

Гуров боится такой близости не сознательно, а всем строем своих привычек. Его прежние романы позволяют ему оставаться внутри знакомой роли. Он может быть внимательным, обаятельным, уверенным, опытным. Но как только связь требует от него большего, чем роль, он внутренне отдаляется. Цинизм помогает вовремя закрыть дверь. Женщина начинает казаться слишком навязчивой, слишком сложной, слишком обычной, слишком требовательной. На самом деле требовательной становится сама близость. Она требует присутствия.

Присутствовать рядом с другим человеком трудно. Гораздо легче владеть ситуацией. Гораздо легче наслаждаться, пока чувство не задает вопросов. Гораздо легче считать себя свободным, пока другой человек не стал необходимым. Анна Сергеевна постепенно станет для Гурова необходимой, и именно это разрушит его прежний способ жить.

В начале рассказа он еще не знает этой будущей необходимости. Он по-прежнему защищен привычным взглядом на женщин. Он видит молодую даму с собачкой и думает в рамках курортного романа. Но Анна Сергеевна с самого начала отличается от тех, кого можно быстро объяснить. Ее стыд, робость, внутренняя неустроенность, серьезность переживания не дают Гурову полностью остаться над ситуацией. Она как будто не вступает с ним в игру на его условиях. Она переживает происходящее слишком глубоко для игры.

Близость с ней пугает его не сразу. Сначала пугается она. Он кажется спокойнее, опытнее, устойчивее. Но позднее выяснится, что ее открытая тревога была честнее его спокойствия. Она сразу чувствует опасность случившегося, пусть и называет ее привычными словами о падении. Он не чувствует, потому что давно научился не чувствовать вовремя. Его страх работает иначе: он прячется за уверенностью.

Мужской цинизм вообще часто начинается там, где мужчина однажды решил, что чувствовать опасно. Возможно, потому что чувство делает зависимым. Возможно, потому что оно лишает власти. Возможно, потому что рядом с женщиной он уже переживал унижение, отказ, скуку, обман или собственную беспомощность. Чехов не раскрывает подробную историю формирования Гурова, но нам достаточно видеть результат. Перед нами человек, который предпочитает заранее уменьшить женщину, чтобы не оказаться уменьшенным самому.