Дмитрий Ланецкий – Любовь, которой не дали жить: Ромео и Джульетта как психология трагической любви (страница 4)

В пьесе Шекспира нет случайной небрежности в том, что Ромео сначала говорит о Розалине. Драматург мог начать историю сразу с бала, взгляда, Джульетты, первой вспышки. Тогда миф был бы цельнее. Но он показывает героя до главной встречи. И этот герой уже захвачен любовным воображением. Значит, пьеса сама предупреждает: не спешите верить словам Ромео о вечности, потому что он умеет говорить вечными словами о том, что еще не прошло проверку временем.

Культура, однако, предпочла запомнить не Розалину, а Джульетту. Розалина неудобна для легенды. Она напоминает, что до «единственной» уже была другая. Что любовная риторика может быть переносимой. Что человек иногда любит не конкретного другого, а собственную способность любить. Что слово «навсегда» в устах подростка может означать не продолжительность, а силу текущей минуты. Не ложь, а масштаб настоящего ощущения, ошибочно принятого за масштаб всей будущей жизни.

В этом нет повода для цинизма. Было бы слишком просто сказать: значит, Ромео не любил никого, он лишь увлекался. Такая грубая трезвость ничего не объясняет. Ромео именно любит так, как способен любить в своем возрасте, в своей среде, в своем языке. Он не мошенник чувств, а пленник их формы. Его трагедия начинается не с отсутствия любви, а с неспособности отличить любовь от собственного романтического режима. Он не успевает спросить себя: кого я вижу перед собой? Что я знаю об этом человеке? Что во мне самом требует такой немедленной абсолютности? Почему я так быстро называю новое чувство окончательным?

Эти вопросы слишком медленные для пьесы. В трагедии все происходит быстрее, чем работает зрелое различение. Но именно поэтому она важна для читателя. Она позволяет сделать паузу там, где герои ее не делают. Увидеть Розалину там, где легенда заставляет смотреть только на Джульетту. Услышать в речах Ромео не только красоту, но и повторяемость любовной позы. Понять, что первая трещина в мифе появляется задолго до склепа.

Почему нам нужна единственная любовь

Миф о единственной любви живуч, потому что он отвечает на глубокую человеческую потребность. Он обещает, что хаос выбора однажды закончится. Что среди множества лиц есть одно, предназначенное именно тебе. Что случайная встреча может отменить одиночество. Что твоя жизнь, такая раздробленная, тревожная, непонятная, вдруг получит центр. В этом обещании огромная сила. Человеку трудно жить с мыслью, что любовь часто рождается не как готовая судьба, а как сложный процесс узнавания, выбора, труда, совпадений и ошибок. Гораздо приятнее верить, что настоящий человек будет узнан сразу.

Ромео и Джульетта идеально подходят для такого ожидания. Они видят друг друга и словно мгновенно выходят из прежнего мира. Но Розалина мешает этой чистоте. Она напоминает, что Ромео уже переживал нечто похожее по внутреннему накалу. Значит, «узнавание» Джульетты может быть не только чудом встречи, но и работой уже готового романтического шаблона. Его психика умеет быстро создавать абсолют. Она уже тренировалась.

Люди часто сопротивляются этой мысли, потому что она кажется обесценивающей. Если чувство объяснимо, значит, оно будто становится меньше. Если у него есть психологический механизм, значит, оно теряет магию. Но это ошибка. Объяснение не уничтожает переживание. Оно только лишает его права бесконтрольно распоряжаться жизнью. Когда человек понимает, что влюбленность может быть усилена недоступностью, новизной, запретом, одиночеством, юной потребностью в самоопределении, он не перестает чувствовать. Он получает шанс не превращать чувство в приговор.

Ромео такого шанса почти не имеет. Его окружает культура, где мужчины действуют быстро, честь требует ответа, семья задает принадлежность, а любовь говорит высоким языком. Его друзья не помогают ему разобраться в себе. Меркуцио смеется над романтической риторикой, но его насмешка не становится спокойным разговором. Бенволио предлагает посмотреть на других красавиц, то есть лечит одну фиксацию другой возможной фиксацией. Взрослые не дают Ромео инструмента для различения. И когда появляется Джульетта, вся накопленная энергия мгновенно получает новый центр.

Здесь особенно важно, что Ромео не выбирает между долгим знанием Розалины и долгим знанием Джульетты. Он переходит от одной идеализации к другой. Разница в том, что Джульетта отвечает, и взаимность делает чувство взрывоопасным. Безответная любовь к Розалине могла оставаться меланхолическим спектаклем. Взаимная любовь к Джульетте немедленно становится действием. Речь превращается в клятву, клятва в тайный брак, тайный брак в необратимую связь между двумя враждующими домами.

Именно поэтому первая любовь Ромео важна для всей трагедии. Она показывает, что проблема не только в том, что он встретил Джульетту. Проблема в том, как он умеет встречать чувство. Он не входит в любовь постепенно. Он проваливается в нее целиком. Его внутренний мир не знает промежуточных состояний. Симпатия сразу становится поклонением. Влечение сразу становится судьбой. Встреча сразу становится вечностью. Такой способ чувствовать красив на сцене и опасен в жизни.

Розалина как зеркало

Розалина почти невидима, но она выполняет роль зеркала, в котором отражается Ромео. Мы почти ничего не узнаем о ней как о личности, зато много узнаем о нем. Его речь о Розалине говорит не столько о ее характере, сколько о его потребности в недоступной красоте. Она выбрала целомудрие, отказ, дистанцию. Для Ромео это становится не поводом уважить чужую границу и отступить, а источником любовной муки. Он превращает ее отказ в материал для собственного страдания.

Это очень распространенная логика незрелой влюбленности: отказ другого воспринимается не как самостоятельное решение другого человека, а как часть драмы любящего. Чужое «нет» становится не границей, а препятствием, которое делает чувство выше. Так рождается опасное смещение. Другой человек перестает быть субъектом своей воли и становится фигурой в чужом внутреннем театре. Ромео не агрессивен по отношению к Розалине, но его любовь к ней все равно сосредоточена прежде всего на нем самом: на его боли, его тоске, его возвышенной роли.

С Джульеттой ситуация иная, потому что она отвечает ему не образом, а голосом. В балконной сцене она мыслит быстрее и практичнее, чем принято помнить. Она задает вопросы, тревожится о поспешности, чувствует риск имени и вражды. Но Ромео уже несется вперед. Он готов к клятвам, к немедленному переходу от встречи к вечности. Поэтому даже в их взаимности сохраняется асимметрия: Джульетта тоже захвачена чувством, но именно Ромео приносит в эту встречу опыт уже разыгранной романтической абсолютности.

Розалина нужна читателю как защита от слепого восхищения. Она заставляет увидеть, что слово «единственная» часто появляется не после долгого знания, а в момент максимального эмоционального напряжения. Человек может назвать единственным того, кто сейчас лучше всего совпал с его потребностью. Это не значит, что чувство обязательно ложно. Это значит, что его нельзя сразу делать законом жизни. Любовь требует не только силы переживания, но и проверки реальностью.

Проверка реальностью у Ромео и Джульетты не происходит. Их чувство не проходит через обычные фильтры времени. Никто не спрашивает, как они будут жить, когда первая вспышка пройдет. Никто не помогает им отделить желание быть вместе от желания спастись друг другом. Никто не создает пространства, где можно было бы признать любовь и не превращать ее сразу в катастрофу. В результате Розалина исчезает из сюжета, но ее функция остается: она уже показала, что Ромео способен принять внутреннюю бурю за окончательную истину.

Подростковые дневники культуры

Пьеса Шекспира во многом действует как огромный подростковый дневник европейской культуры. В ней есть резкость, максимализм, болезненная красота, уверенность, что чувство важнее всех правил, и постоянная близость смерти как последнего аргумента. Подростковые дневники и письма часто устроены похожим образом: каждое переживание записывается так, будто оно последнее и окончательное; каждый отказ кажется концом мира; каждая взаимность — началом новой вселенной. Через время эти записи могут казаться преувеличенными, но в момент написания они честны.

Именно поэтому нельзя просто смеяться над Ромео. Его переменчивость не отменяет реальности его боли. Она показывает другое: юная психика плохо различает интенсивность и устойчивость. То, что переживается сильно, кажется вечным. То, что пришло внезапно, кажется посланным судьбой. То, что запрещено, кажется особенно истинным. То, что угрожает потерей, кажется более ценным, чем спокойное присутствие.

Взросление начинается там, где человек учится удерживать два знания одновременно: мое чувство реально, но мое толкование чувства может быть ошибочным. Я действительно страдаю, но страдание не доказывает, что я встретил судьбу. Я действительно хочу быть с этим человеком, но желание не освобождает меня от необходимости понимать последствия. Я действительно могу любить, но сама способность любить еще не означает, что именно эта связь выдержит жизнь.

Ромео этого не умеет. И культура, которая делает из него идеал, тоже часто не хочет этому учиться. Ей приятнее сохранить юную формулу: любовь узнается по силе удара. Но Шекспир подсовывает под эту формулу Розалину. Он показывает нам героя, который уже был поражен. Уже говорил языком любви. Уже страдал так, будто мир потерял смысл. А затем увидел Джульетту — и прежняя вечность исчезла почти без следа.