Дмитрий Кравцов – Третий источник (страница 82)
Плоскость стала еще более скользкой, наклон шел вверх, но Фантик прижимался к ней и извивался всем телом. Так ящерица ползет по стеклу. И вдали его ждала радость — обозначилась зыбкая грань, которую ему необходимо преодолеть. Тихий треск становился все отчетливее.
Ближе… Еще…
И вдруг все кончилось. Разом.
Толяныч как будто оглох на минуту — до того резко стихли звуки — и почувствовал непреодолимое желание выпить. Он принялся лихорадочно копаться в сумке, и замер, услышав «Фант!», произнесенное вполне обычным, разве что слегка напряженным голосом.
— Фант, ты где? — и снова этот призывный оттенок…
И Толяныч почувствовал, как шевельнулся «сосед» за истончившейся перегородкой, ответил на зов. Он рванулся на… На голос? На зов? На запах? Он рванулся к ней навстречу. Как бы не влипнуть в очередную Альбу мелькнула трезвая мыслишка, но до трезвости ли сейчас. Вот то-то, что не до нее!
— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной. — Сказал Толяныч, когда они наконец-то выбрались из леса на песок. Дальше начинался пляж.
Темный силуэт ответил ему внимательным молчанием и усталой пульсацией кулона.
— Думаю, теперь мы смело можем выпить пару глоточков.
Не дожидаясь ответа, Толяныч принялся расстегивать сумку, и обнаружил, что сумка уже расстегнута. И когда только успел? Наугад пошарил внутри — вот она, родная!!! Интересно, что в бутылке — рижский бальзам или пасторова настоечка? Твердой рукой свинтил пробку:
— Ну, будем… — Произнес он свой коронный тост и опрокинул посудину в пересохшее горло. Настоечка оказалось той самой, от Пастора.
Толяныч протянул бутылку ведьме:
— Давай теперь ты! — И перевел дух.
Мурашки поползли по спине, по груди, и добравшись до рубца на ребрах, столпились вокруг, и вдруг — он глотнул еще раз, и еще, уже без всяких тостов — сорвались и понеслись по телу хаотично, как первоклашки на перемене. Уф, кажется, отпускает. Желание купаться не пропало, а просто отодвинулось несколько вглубь, и теперь его наполняло предчувствие того, что вот-вот произойдет. Должно произойти.
Да не может оно не произойти!!!
— Слушай, — Толяныч испытал очередной прилив теплого чувства к ведьме, плюнув на все странности поведения, мясниковские замашки и рыжую шевелюру, а в первую очередь он плюнул на предупреждения ныне покойной старой цыганки. А не пойти ли нам искупнуться? Погода соответствует, и вообще… Знаешь, я тогда собрался уже сюда ехать, окунуться разок-другой, а тут опять вся эта байда закрутилось.
Ведьма по прежнему молчала, и неподвижный ее силуэт причудливо сливался с низкорослыми сосенками вокруг, а местами контрастно выступал на фоне светлого песка. Почему-то Толяныч решил, что у ее ног устроилось какое-то существо, полускрытое складками балахона, и сразу вспомнились давешние собаки. Бр-р-р.
— Ну, пойдем, что ли? Не хочешь купаться — так на бережку посидишь. А то я тебя уж подозревать было начал. Или вот-вот начну.
— В чем же?
— Да вот где-то я слышал, что всякая нечисть проточной воды боится…
Она заливисто рассмеялась, нет, даже расхохоталась прямо ему в лицо, пахнула теплым парным молоком пополам с настоечкой, и Толяныч вмиг покрылся гусиной кожей, настолько пронзительно прозвучал этот смех. А уж запах, тот самый, дико им любимый, как пахнут лишь немногие женщины — особые и в особые моменты. И он вдруг увидел Лизу такой, как на поляне берберовой дачи — безо всякой одежды, только кулон чуть покачивался между грудями… Впрочем, Толяныч до сих пор не был уверен в реальности того видения.
И тут же, словно отвечая его сомнениям и читая самые потаенные мысли, она вдруг проявилась на фоне сосен, как проявляется фотография в соответствующем растворе. Матово-нагое тело на миг проступило до того отчетливо, что он было уже потянулся, и…
И последним усилием воли отступил на шаг, совсем незаметный в темноте, но все же на шаг, оставляя повисшее почти осязаемым комом желание между ними, и все же в себе самом.
Толяныч покрепче сжал бутылку, чувствуя пальцами малейшую шероховатость стекла, да так крепко, что вмиг заныли суставы, а содержимое — сразу все ударило в голову сотнями децибел, но он устоял, и…
— Давай-ка еще по глоточку, и пойдем купаться. — Обычным голосом сказала ведьма и протянула руку, снова растворяясь в темноте, становясь обыкновенным безлико-черным силуэтом, но Толяныч-то уже точно знал, что это не так.
Он протянул — бляха-муха, как трудно отлепляются пальцы — ей бутылку:
— Вот это дело. — Одобрил сделанный ею глоток, поднял голову, а огромный желтый глаз Луны подмигнул сверху вполне дружески.
Толяныч принял назад бутылку, помнящую ее прикосновение, припал к горлышку, неуловимо хранившему тепло ее губ. Незримый ток пронзил тело до самых пяток, а мурашки полосовали кожу, как маленькие торпеды. Преграда, отделявшая его от собственного клона стала совсем призрачной, вот-вот рухнет окончательно.
Потом взял ее за руку:
— Пойдем. — Сказал Толяныч обычным голосом. Сейчас совсем не важно, что будет завтра, не важно даже если Лиза его предаст.
Были он и она, и от всего остального мира их скрывала бархатная ночь.
Вода оказалась холодной, аж дух захватывало, но, словно бы этого только и не хватало, чтобы преграда, рассекающая его сознание, истаяла, как последняя льдинка весной. Фантик влился в сознание и тут же принялся наверстывать непрочитанные за время своей комы нотации: «А тебе, братуха, никогда не вредно остудиться, уж больно ты горяч. К тому же на берегу еще ждет волшебная настойка и Лиз…»
«Но сначала все-таки настойка. Это алкоголизм?»
«По-моему нет. Это просто холодная вода…»
Толяныч доплыл наконец до намеченной точки и лег на спину, раскинув руки и прислушиваясь к току крови внутри, а река вымывала успевшую накопиться мерзость не хуже самой разудалой коррекции. Мерзость уносило вниз по течению, навстречу сточным водам московских заводов, в которых она должна была затеряться. Совсем как тогда в фонтане Репинского парка…
Вот бы глотнуть еще настоечки, просто для того, чтобы окончательно почувствовать себя среди живых.
Так и кайфовал он вниз по течению, пока наконец не обнаружил, что отнесло его довольно далеко, и пора бы выгребать к берегу. А там… Там ждет не дождется Лиз! Хм, скромность, скромность — хочется верить, что действительно ждет. Да и настоечка… Точнее все-таки сначала уж настойка, а там посмотрим.
С тем он выбрался на берег, не в силах побороть растущее предвкушение, но Лиза, как оказалась, дожидаться не стала, а куда-то подевалась, лишь ее черная хламида лежала на песке возле сумки этаким залогом скорого возвращения.
Толяныч посмотрел на хламиду с надеждой, а потом не удержавшись, взял в руки. На ощупь шерсть, теплая еще ее теплом, по крайней мере ему хотелось думать, чтоб это именно так. Поднес к лицу. Вдохнул… Пахло чем-то неуловимо знакомым, чем-то травяным, острым, но едва слышным — ах, как он реально увидел ее, почувствовал запах ее кожи — и долго задерживал этот вдох в себе, не желая расставаться. Правда, тем временем другой рукой тщательно шарил в сумке, пока не нащупал заветную бутылочку, и, выпустив шерстяную ткань, быстро свернул шею, в смысле пробку — За тебя, Фант! — сделал могучий глоток, и лишь тогда выдохнул так же мощно.
«Прикинь, как этот дух пошел сейчас гулять по-над речкою, глядишь, и приманит кого. — Фантик жадно впитывал духовную составляющую. — И я даже знаю — кого. Подождем. Надо бы подготовить хоть минимальные удобства… Так, где-то тут была подстилка. Ага, вот она.»
Ощущая мокрой кожей прохладный ночной ветерок, Толяныч уселся на подстилке и закурил, а настойка гуляла по телу, заставляя кровь бежать вполне по-спринтерски. Можно и подождать.
Фантик тоже принялся ждать, и сама ночь принялась ждать, и все ждали кто же выйдет на этот призывный выдох…
Лиз возникла рядом как и подобает ведьме абсолютно бесшумно, и как раз в тот момент, когда Толяныч вновь погладил ее накидку. Как будто соткалась из лунного света, и капли воды драгоценно блестели на коже. Толяныч вздрогнул от неожиданности, и припал к бутылке, чувствуя головокружение то ли от выпитого, то ли от ее запаха, а может сама ночь была пьянее водки, и тут же протянул ей бутылку — на-ка, мол, согрейся — и только тогда поднял глаза.
Мурашки в очередной раз прошлись по коже острыми коготками, лишь увидел ее с ног до головы покрытую серебряным бисером реки, словно даже подсвеченную изнутри. Дразнящий запах забирался в ноздри хитрым маленьким зверьком, верхний нюх тут же среагировал должным образом, а речной привкус привносил совсем уж русалочий колорит. Толяныча бы сейчас совсем бы не удивило, если в следующий момент она действительно обратится в русалку и утащит его к себе в какой-нибудь омут. Теперь он этого даже хотел.
Жизнь во всей полноте враз обрушилось на воспрявшего Фантика, завораживая, кружа и притягивая. Лиза пахла так… Так…
Фантик рванулся навстречу ее запаху и телу:
— Фант, сигарета!!!
«Какая такая сигарета? Ах вот эта…» — сплюнул в сторону ярким огоньком, и все перевернулось в нем, небо оказалось внизу, и он падал прямо в небо.
И она падала в небо.
И они оба падали в небо, и никак не могли до него долететь.
Глаза. Зеленые. Искрятся и высекают ответные искры. Вот они, вдруг совсем рядом, зеленые и серые, как пыльный газон, где яркие чертенки гоняли мяч и вдруг все разом замерли — заметили его — и бросились навстречу ослепительными штришками. Фантик зажмурился, а чертенки плясали уже под веками, а когда опять открыл глаза, нежная ночь была вокруг, лишь чертенки уносились куда-то ввысь.