Дмитрий Кравцов – Третий источник (страница 73)

— Ты. — Констатировал высокий мент с желтушным в свете фонарей лицом и сержантскими лычками, обежав Толяныча цепким взглядом. Дубинка уткнулась Толянычу в бок, угодив точнехонько в рану, которая не замедлила закровоточить. Специально, гад! Только бы шокером не трахнули, тогда совсем хана… — Кто такой? Документы.

Притворяться Толянычу даже не пришлось — зашипев как заливаемый костер, он перекосился, но промолчал.

— Чего молчишь? — Вступил второй. — Немой?

Оба оттенком лиц сильно походили на восставших из гроба мертвецов, вознамерившихся отпить живой кровушки, с такими лучше не связываться, не имея личной карты и лишних чипов.

— Товарищ сержант! Меня ограбили подчистую, вот, ножом пырнули, видите! Как дали по башке. Так я всю ночь на нулевке провалялся. Чудом жив остался. Все забрали! Я как вас увидел, так сразу, эта… К вам, значит… — Заныл Толяныч, здоровым глазом наблюдая за их реакцией — не дай бог загребут. Была охота сгинуть в обезьяннике: говорят, там годами парятся ни за что.

Сержант задумчиво поковырялся у него в боку дубинкой, от чего Толяныч так и облился потом, задумчиво оглядел плоды своего труда, потом Толяныча с головы до ног, и так же задумчиво произнес:

— Значит, ограбили?

— Ограбили, ограбили… — Он истово закивал головой.

— Ах ты ж пьянь обоссатая! — Дубинка врезалась Толянычу в плечо. Плечо тут же онемело. — Я тебе покажу «ограбили», падаль! А ну вали отсюда, пока мы тебе сами люлей не понакидали! — И хлоп дубинкой по животу, сволочь.

— Постой, постой, он, кажись, в натуре ранен, — вступился второй. «Кажись! А то ты не видишь…» — Чуть не заорал Толяныч, но вовремя поперхнулся от нового удара. — Может скорую вызовем?

— Да пошел он! Возиться тут со всякой рванью! У него документов наверняка нема.

— А… — Это Толяныч.

— Пошел, говорю! А то и правда отведем.

— Ты где живешь-то? — Вновь пристал «сердобольный», вынуждая задержаться, давясь матюками.

— Да рядом здесь, на Новокузнецкой… Мне ж только через мост… Может, подвезете? — Толяныч уже бочком-бочком отходил от них.

— Не, блин, ты, урод, мертвого достанешь! — Подтвердил первоначальное впечатление Толяныча желтушный сержант. — Вали, я сказал! Проспись.

Смачный пинок придал Толянычу дополнительное ускорение, и он побежал, мотаясь из стороны в сторону и на всякий случай поскуливая, как побитый пес. Менты заржали вслед.

«Фу, кажись, обошлось… Ну, блин, непруха — живого места уже не осталось! Интересно, а что бы я делал без штанов?»

Зажимая кровоточащий бок, Толяныч бормотал себе под нос: «Ах суки, сволочи, сучьи суки» и так до бесконечности до самой Москвы-реки. К боли он постепенно притерпелся, а вот жажда…

На набережной выстроились торговые автоматы. А может в трофейных штанцах хоть пара чипов завалялось? В самом деле, ведь не свои же ему отдали. Толянычу представились хитрющие враги, зашившие в шов засаленных джинсов маячок, либо пропитавшие штанины медленно действующим ядом, и прочая паранойя. Да нет — туфта это все. Наверняка стрясли с кого-нибудь.

Скривившись от боли в разбитых костяшках, на всякий случай Толяныч полез в карман — пусто. А в другом? Ничего. А чего бы ты хотел? Ну с кого можно стрясти одежду в три часа ночи, да еще на нулевке?! Об этом лучше даже не думать. Ладно, дареным штанам в карманы не смотрят. Да, не везет, так не везет. Вот гады, войны эти долбанные! Честь, честь… А сами бросили без копейки посреди столицы на съедение этим сукам. А ведь еще через весь город чапать! Кроссовки велики, курить нечего.

Толяныч свесился через перила и с тоской посмотрел на черную масляную воду далеко внизу — сколько воды изгадили, сволочи. Тут ему стало совсем кисло, хоть и вправду сигай с набережной. А это кстати идея — хоть попить вдоволь напоследок… Или до фонтанов потерпеть?

До Репинского парка Толяныч добрался довольно быстро, благополучно миновав еще один пост на Каменном мосту, и сразу же, на ходу срывая джинсы, не забывая шипеть и материться, плюхнулся в фонтан — холодная!!! Ух, хорошо! Тело тут же онемело, и боль потихоньку отпускала, словно он окунулся в новокаин. Минуты две Толяныч блаженствовал, хотя каждая ссадина на теле горела огнем, но это же совсем другое дело: Жив! Жив!!! Вода!

Имитаторы дневного света еще не работали, а козырек над VIP-галереями не давал солнцу толком заглянуть в парк. Но косые, многократно отраженные от зеркальных высоток Балчуга и Якиманки солнечные лучи все же задевали парковые кудрявые липы, и сквозь их кроны, как сквозь дуршлаг, нет-нет да лезли ярко оранжевые макароны. Толяныч встал — вода доходила до середины бедер — подставил руки под струю падающей воды, набирал полные пригоршни и плескал себе на лицо. Ему казалось, что это первое омовение в его жизни и что внутри сейчас размокает, размягчается, отваливается пластами какая-то мерзкая короста…

— Ну, кекс круто подмывается! — Послышалось с противоположной стороны фонтана, и рассыпался звонкий женский смех. Говорил, однако, мужской голос.

«Эге! Так мы тут не одни!» — осознал Толяныч и не спеша принялся выбираться из фонтана, а сидящие на лавке с интересом наблюдали, как он, светя голым задом (оскорбление нравственности и нарушение общественного порядка путем обнажения частей тела — месяц принуд-работ) вылез, и, кряхтя и ругаясь принялся натягивать джинсы на мокрое тело. Дело шло туго, но он справился. Купание освежило, и настроение заметно поднялось. «А не разжиться ли мне сигареткой?» — вбивая ноги в кроссовки и набираясь наглости, подумал Толяныч и так же не спеша направился вокруг фонтана.

На лавочке расположились два молодчика, по виду — явные бандюки, — и девушка в вечернем макияже и прикиде от кутюр. Отдыхают люди после трудной ночи, натурально выпивают-закусывают. Тут же остывает богатый японский «Универсал». Все нормально.

— Есть проблемы? — Таким вопросом его приветствовали с лавочки.

Толяныч почувствовал скрытое предупреждение: мол, иди, парень, своей дорогой… «Везет мне на быков» — подумал он, разглядывая стандартную экипировку. Шелковые рубашки, слаксы, бритые затылки, дорогие токины и естественно увесистые драгметаллы. А вот девочка ничего…

— Да нет… Можно попросить у вас сигарету? — Рана опять кровоточила и бок щипало довольно сильно.

И они это тоже заметили. Выражение лиц несколько изменилось:

— У тебя юшка течет, братан. — Совершенно спокойно проинформировал его один из отдыхающих, со шрамом на щеке. Деваха глядела на Толяныча, раскрыв большой, красиво очерченный яркой помадой рот.

Он убрал ладонь и посмотрел на рану:

— А черт, опять открылась. — Отошел к фонтану и сполоснул руку.

— Ща поправим, — шрамоносец достал из-под лавки початую бутылку со знакомой джинной этикеткой. — Надо продезинфицировать. Слышь, Суслик, тащи аптечку.

Он щелкнул в сторону тачки пультом, на что джип приветственно мигнул фарами и убрал двери, а сам налил джина в пластиковый стаканчик:

— Значит, проблем никаких? — «Приятно, когда люди сидят так вот вальяжно, уверены в себе, спокойны…» — порадовался про себя Толяныч, провожая девицу взглядом. — А это ты просто упал, так?

— Почти. — Толяныч ухмыльнулся и попытался взять стаканчик. Пальцы по прежнему слушались плохо. Молодчики рассматривали его разбитые кулаки, и в глазах у них стремительно нарастало снисходительное дружелюбие. — Сначала перо сунули, шмотье забрали, а потом органы привязались… — И он залпом выпил, занюхал ладонью. — Ох, хорошо!

Подоспела девчонка с аптечкой и засуетилась вокруг него, как юла. Толяныча быстренько подлатали, облили дезинфекцией и покрыли где надо биопластиком, а в заключении набросили кожаный клифт на плечи и дали наконец сигарету. Полный отпад.

— Я ваш должник, братва. — Серьезно сказал Толяныч, кутаясь в заемный кожан и прихлебывая неразбавленный джин.

— Все там будем, братуха, — ответствовал ему молчавший до сих пор бугай со шрамом через бровь. — Может тебя в больничку подбросить? Или домой?

— Да я в Чертаново…

— Вот и поехали. А хочешь, мы тебе Суслика оставим? Она у нас того, типа сестра милосердия. — Оба дружно заржали, уже садясь в машину.

В другое время Толяныч бы от такого предложения, может, и не отказался бы, но как только устроился на заднем сидении, он понял, что прямо сейчас отрубится просто потому, что все уже позади. Он еле успел сказать адрес…

15

Шершавый матренин язык — вот что вызвало из небытия: «Я что, уже в Параминово? Или сплю?»

Девочка наступила ему на грудь всеми лапами и яростно вылизывала лицо, аж постанывая от переполнявших чувств. Толяныч приоткрыл один глаз, Матрена тут же метко лизнула и его.

Глаз заслезился.

— Ах ты моя маленькая, мягкая, теплая, сладкая кошка!!! — Толяныч подхватил Матрену и вознес над собой на вытянутых руках. — Как ты тут оказалась?

Он осмотрелся, начиная узнавать обстановку, приподнялся и сел, уже привычно матернувшись в ответ на боль в боку. Малютка приветливо скрипнула под его весом.

— Сейчас, сейчас моя хорошая, сейчас моя татошая… — Бормотал Толяныч, сползая на пол. — Сейчас я тебя накормлю, напою, почешу и спать уложу.

Матрена, задрав хвост, помчалась на кухню, и мяуканье ее было столь кровожадно, что человек менее осведомленный уже улепетывал бы во все лопатки. Толяныч улепетывать не стал — сейчас его больше интересовало, а есть ли чем кормить нежданно объявившуюся животину. Ведь Крот же должен был ее забрать с собой. Не случилось ли чего с Серегой? Ладно, разобраться еще успеется.