Дмитрий Ковальски – Безмолвные лица (страница 2)
«Мама» поманила его рукой и замерла у самых ворот. Она стояла, протягивая руки ладонями кверху, приглашая в новую жизнь. Эрик не сомневался, что, дойдя до мамы, он тут же обретет путь в лучший мир.
До нее оставалось не больше пяти шагов, когда Эрика кто-то окликнул:
– Эй, Эрик!
Нет, показалось.
– Поторопись, мой мальчик, – протянула еле видная в слабом отблеске фонаря «мама».
– Иду, иду к тебе, – прошептал мальчик.
– Ты куда собрался, паршивец? – снова резко окликнул его до противности знакомый голос.
Не обращая внимания на эти бранные звуки, Эрик продолжал идти вперед. С каждым его шагом улыбка на лице «мамы» становилась все шире.
– А ну, стой! Стой, паршивец! – снова закричал обладатель противного голоса. Но теперь он звучал глуше: похоже, что кричащий даже не покинул здания. Так что мальчику никто не мог помешать продолжать достигать своей цели. Ура! Мама уже близко! Он уже смог дотянуться до ее ладони. Холодная. Ну и что? Эрик согреет ее своим теплом.
«Мамины» пальцы с силой сжали кисть Эрика. Если б не мелодия флейты, которая в тот момент стала громче, Эрик бы закричал от боли.
– Подойди ближе, мой мальчик, – прошипела «мама». Ореол света вокруг нее потемнел. Глаза впали, оставив вместо себя два серых пятна. Улыбка стала еще шире, она начиналась у одного уха и заканчивалась у другого.
Мир вокруг потерял цвета. Все слилось в темно-серый фон. Были только Эрик, мама и мелодия флейты. Даже сварливый голос безумной воспитательницы пропал.
Удар церковного колокола, отбивший полночь, проник сквозь завесу мелодии. Образ матери на миг рассеялся, и перед мальчиком возникла непонятная, темная, совсем не мамина фигура. Но колокол затих. Мелодия вернулась, вернулась и «мама».
«Не важно куда, – отбросил все сомнения Эрик, – главное, что вместе с мамой». Он чувствовал себя немного заторможенно.
– Все правильно, мальчик мой. – Женщина говорила, а голос шел будто сам по себе. А на лице не сходила эта огромная и странная улыбка. Неужели так можно было растянуть рот? Вопросы возникали, но отскакивали от Эрика, словно мячики от стены. Мальчик как в полусне замечал, что кожа мамы посерела, а волосы все больше походили на паклю.
Но все же это была его мама!
– Иди же, мальчик! Осталось сделать один шаг! И ты мой.
Эрик был готов его сделать, этот шаг, но вдруг вдалеке увидел жуткого мужчину. На худом измученном лице синим пламенем горели глаза. Он развел руки в стороны так, что кисти рук пронзил тремор. На голой груди виднелся ужасный шрам, словно в этом месте затушили факел.
Такого даже детский испуганный разум не мог выдумать. Настоящий оживший ужас, обитающий в лесу.
Человек вдалеке внушал страх.
– Нет! – вдруг выдавил из себя Эрик.
– Ты не можешь сказать мне «нет», – возразила «мама». Теперь Эрик видел, как она изменилась. Ничего не осталось от прежнего образа.
– Нет, – повторил он испуганно и сделал шаг назад.
Тут же раздался крик, сквозь который больно резала слух флейта. Жесткие руки схватили Эрика за плечи и дернули на себя.
Ведро ледяной воды быстро привело мужчину в чувство. Он вскочил и тут же получил пощечину.
– Вставай! – приказал полицейский, единственный служитель порядка на весь Гримсвик. Поэтому он сам для себя определял меру отношения к преступникам.
Мужчина поднялся. Его запястья горели из-за тесных кандалов. Хуже всего, что он не мог вспомнить причину, по которой его задержали.
– Послушайте… – начал было мужчина, но его перебили очередной пощечиной от полицейского.
– Заткнись и тащи свой зад на совет.
Гримсвик был небольшим городом на севере Норвегии. Численность жителей доходила до двух тысяч, о чем всем с гордостью сообщалось. Еще недавно люди боялись жить в Гримсвике, веря, что холера, выкосившая большую часть населения в 1850-х, вернется спустя сорок лет. Но благодаря хорошему жалованью на лесопилках, где занимались заготовкой прочной норвежской хвоей, суеверия понемногу отступили.
Гримсвик окружали живописные леса, полные густых хвойных деревьев. Здесь ели и сосны вырастали до небес, наполняя воздух душистым свежим ароматом. Их стволы обладали уникальной прочностью и пользовались большим спросом, особенно в кораблестроении.
На севере, за лесами, начинались холмы, а дальше вздымались горы. Снежные вершины никогда не обнажались даже в разгар лета. Эти горы придавали городу свой неповторимый облик. У их основания природа создала уникальное место. Ущелье, где ветер никогда не затихал и, казалось, дул со всех сторон. Некоторые путники уверяли, что даже в июльский зной можно было увидеть падающий снег. Согласно легендам, в эти моменты великаны перекатывали валуны, тревожа снег на вершинах. Оттуда и пошло название – Йотунская расщелина.
Как раз в северной стороне, на одной из лесопилок, и обнаружили спящего бродягу. Лесорубы быстро скрутили его и отвели в полицейский участок. Человек даже не сопротивлялся.
Вида он был ужасного. Длинные растрепанные волосы. Редкая щетина. Худые впалые щеки. Лохмотья одежды, висевшие на костлявом теле.
Полицейский Лейф Хансен тут же сообразил, что этот проходимец оказался в городе не просто так. И легко связал происшествия последнего месяца с его появлением.
– Что ты знаешь о похищении детей? Где твои подельники? Кто ты такой? – Он осыпал незнакомца вопросами, но тот просто качал головой из стороны в сторону и отвечал, что ничего не помнит.
Поимка бродяги вызвала бурную реакцию. И спустя несколько часов мэр созвал совет для решения его судьбы.
Заключенного привели в ратушу на центральной площади, выстроенную из белого камня. Фасад здания украшали резные деревянные детали, сплетенные в узор. Высокие готические окна, обрамленные каменной резьбой, пропускали внутрь здания мягкий свет. Крышу покрывала темно-коричневая черепица. На вершине возвышался шпиль с флюгером в форме вороны.
Бродягу, или кем он там являлся, ввели сквозь массивные деревянные двери с металлическими накладками в просторный зал, где местные жители собирались для обсуждения важных городских дел. Ему пришлось сесть на деревянный стул со скованными цепью ногами.
Спустя четверть часа зал заполнился людьми. То были и обычные горожане, и члены совета в компании с местным судьей и мэром. На их лицах читались тревога и глубокое переживание. Горожане с шумом садились, шаркали ногами, поминутно сморкались и всхлипывали. Трое мужчин поодаль оживленно спорили, выглядит ли этот человек как настоящий убийца. Женщины, вздыхая, перешептывались и поминутно оглядывались на закованного мужчину. Даже сквозь слой грязи, длинные волосы и неопрятную растительность вокруг рта было понятно, что ему все равно не больше двадцати пяти.
– Такой молодой и уже ужасный преступник, – неслось со всех сторон.
– Тишина, мы начинаем собрание! – громко произнес мэр Карл Ольсен, и люди разом замолчали.
С виду мэру было не больше сорока. Среднего роста, с небольшим животом, на котором натянулись пуговицы пиджака. Длинные волосы, тронутые ранней сединой, были собраны в хвост. Обвисшие щеки покрывала светлая, местами рыжая щетина.
Городской судья на его фоне казался невероятно худым и высоким. Из-за острого носа и близко посаженных глаз он выглядел как грифон, высматривающий добычу. Светлые волосы его были зачесаны назад, открывая залысины на лбу. По возрасту он был старше мэра лишь на год.
Вдвоем они создавали комичный образ, однако никто из присутствующих даже не смел улыбнуться. В отличие от прикованного к стулу человека.
– Господин Ольсен, – обратился к мэру полицейский, – этого бродягу обнаружили ранним утром на одном из складов древесины. Он отказывается говорить о себе хоть что-то соответствующее действительности и каждый раз выдумывая разные басни. Госпожа Анна Берг, – он жестом показал на солидную даму, сидящую справа, – подозревает, что он может быть замешан в похищении детей.
Мэр Карл Ольсен слушал внимательно и не перебивал. Когда полицейский кончил речь, он что-то шепнул судье на ухо. Тот вышел вперед.
– Мое имя Олаф Берг, я судья этого города. – Он говорил тихо, но голос все равно звучал тяжело, как будто трубили в духовой инструмент: – Вы обвиняетесь в заговоре против детей Гримсвика.
Он сделал пару шагов.
– Поэтому будет лучше, если вы перед лицом закона начнете говорить правду.
Полицейский положил руку на дубинку. Задержанный медленно поднял голову и посмотрел в глаза судье:
– Ваша честь, я говорил правду полицейскому и тем людям, я не помню, как попал в ваш город, не помню, как меня нашли, даже имени своего назвать не могу.
Судья никак не отреагировал на его слова.
– Как вас зовут?
– Я не помню, – спокойно ответил человек.
Полицейский провел ладонью по дубинке.
– Что вы делали на городском складе?
– Видимо, спал, – пожал плечами подозреваемый.
В толпе сразу зашептались. Такой ответ показался слишком дерзким. Но мужчина спокойно стоял и смотрел в глаза судьи, словно пытаясь внушить мысль о своей невиновности.
– Что вы знаете о пропаже детей?
– То, что вы сказали: они пропали, и в этом подозревают меня.
Люди зашептались громче, полицейский сжал рукоять дубинки в ожидании указаний проучить наглеца.
– Хватит уже! – вскрикнула одна из женщин, сидевшая в компании госпожи Берг и двух мужчин. Все они представляли совет города и были его голосом на обсуждении важных вопросов.