Дмитрий Косырев – Советский Кеннеди. Загадка по имени Дмитрий Шепилов (страница 3)
Вот брежневская эпоха; время дефицита. Все надо было «доставать», от места в хорошей больнице до какой-нибудь особо вкусной еды. «Достать» можно было по должности, и не обязательно руководящей (иногда у «простых рабочих» всяческих благ оказывалось больше, чем у служащих какой-то вроде бы престижной московской конторы). Но чаще «доставали» по знакомству. Так вот, у Шепилова была репутация человека, который мог добыть что угодно. Редкое лекарство и прием у хорошего врача – прежде всего; не знаю, сколько людей он спас. Билеты в любой театр – ну, вы уже поняли. Администраторы, правда, спрашивали: а кто пойдет? Если шел сам Шепилов, то это была директорская ложа или первый ряд. Если кто-то из родных (я, например), то – как получится. Были просьбы и поскромнее, кусок осетрины, допустим, как сейчас помню… Одной школьнице, пишущей стихи, он долго устраивал встречу с поэтессой Юлией Друниной. Школьницу эту не видел никогда в жизни. Друзья отмечали у него «патологическую потребность помочь» кому угодно и в чем угодно.
У него была такая телефонная книжка, он открывал ее, задумчиво листал… Вот она, эта книжка, тыкаю пальцем наугад: «курортный отдел МВД, Антонина Федоровна, очень любезна и знает меня давно».
Но иногда подходящих знакомых не оказывалось. Тогда Шепилов узнавал нужный телефон по справочной и говорил в трубку: «Здравствуйте. Это профессор Дмитрий Трофимович Шепилов» (тут его губы чуть улыбались, что проявлялось в голосе). Или – как вариант – «генерал-майор Шепилов».
Так вот, на моей памяти не было случая, чтобы совершенно незнакомые люди не сделали для него то, о чем он просил. Ну, а про знакомых и говорить нечего.
В следующих главах вы прочтете, что на рубеже 50–60-х Шепилов просто-напросто боролся за физическое существование, то, что с ним происходило, было избиением еле живого инвалида. Но он выдержал и в каком-то смысле победил. А дальше произошло удивительное: здоровье вернулось. Никто не давал ему его возраста, он отлично – нет, не чувствовал себя, а выглядел – в 60-е, 70-е, 80-е годы. Был бесконечно обаятелен, помогал множеству людей (да-да, с помощью той самой телефонной книжки, и не только).
Я думаю, он просто питался потоками энергии своего окружения, этим всеобщим преклонением и восторгом. Мужчин и особенно женщин. И, раз уж у нас тут биографическая книга или что-то вроде этого, то давайте будем искренни друг с другом. Вы же этого ждете – о личной жизни? Ну, сейчас будет. Да-да, вот прямо в первой главе.
Вообще-то достаточно посмотреть на фотографии, до- и послевоенные, чтобы сделать очевидный вывод: не могло не быть. Чтобы такой красавец, и никаких женщин?
Да вот хотя бы тот самый фильм 2011-го года. Там фигурирует некая Фаина… фильм вообще-то великолепный, мне было очень занятно смотреть, как из моего деда делают настоящего Джеймса Бонда, который спасает Фаину от следователей, даже досиживая последние часы в должности секретаря ЦК. Ну, а уж что она к нему чувствует…
У этого фильма было два сценариста – хорошо мне знакомые Алексей Волин и Екатерина Гудова. С Екатериной мы недавно сидели в книжном магазине «Москва» на Воздвиженке и беседовали. Вот ее признания, записанные мною собственноручно: жанр документальной драмы придумали не у нас. Тут должны быть никому не известные страницы истории, но должна ведь быть и драма как таковая. Однако когда сценаристы начали разбираться в событиях 1957 года, оказалось, что не хватает остроты, и возникла идея добавить таковой для кассовости.
Екатерина, добавляя этой остроты, по ее словам, была не вполне «в согласии с собой». Но ей сказали: представьте, что это будет Дюма. Гасконец д’Артаньян был на самом деле, но масса подробностей из книг Дюма – все-таки фантазия автора.
Да, сценаристы многое сочиняли здесь из головы. Но пытались при этом реконструировать характер героя. Екатерина понимала, что Шепилов в ее фильме и в жизни – боевой генерал, человек с характером, решителен и способен на сильные поступки (в конце концов, добавляет она, он ведь ушел рядовым в ополчение летом 1941-го, хотя имел профессорскую броню, не правда ли?). Как к такому человеку должна была относиться женщина? Ну, а без женщины и без романа с ней «кина бы не было».
Так в фильме возникла Фаина. Сюжет романа с ней, конечно, выдуман. Но в каком-то смысле прототип у Фаины был, на самом деле ее звали Ирэн, Ирэн Аргинская, дочь его фронтового друга, – эта история им же самим описана в мемуарах, вышедших под заголовком «Непримкнувший» (мы будем постоянно возвращаться к этой книге). И как минимум начало ее истории реальное: арест, следователи…
Но продюсерам показалось, что «Ирэн» – то есть имя – это как-то чересчур. И, в полном согласии с принципом «реальность всегда эффектнее вымысла», девушку переименовали в «Фаину». Поскольку Фаин тогда было множество, не то что нынче.
И тут началось настоящее волшебство, которого вокруг фигуры Шепилова вообще-то мерцает сколько угодно.
Та самая Тамара Толчанова, которой принадлежит вот это «царь царей»: мы обсуждали с ней фильм, который тогда еще не вышел, и я чисто случайно полюбопытствовал: кстати, а может, и правда была Фаина?
«Ой, Димочка, да как же вы об этом узнали?» – раздался в телефонной трубке ее бас.
Так, сказал я себе. Похоже, что мы говорим о двух разных людях, но – все же…
А вот и разгадка. Из того самого архива. Там – история всех братьев Шепиловых, ташкентцев, которых вообще-то было шесть, Дмитрий родился пятым. И вот она, Фаина. Жена Федора, самого красивого и интеллигентного из всей семьи. После 1917-го он работал служащим какой-то внешнеторговой организации в Ташкенте, ездил в Китай, там сел на кокаин, заболел туберкулезом и умер в 1935-м. Фаина – его жена, стенографистка, пережила его на 40 лет. Очень брата любила, замуж больше не вышла, «хотя имела поклонников». Детей у них не было.
И вот фотография, подаренная ею Дмитрию, с надписью: «всегда тебя любила». Хотите – понимайте так, хотите этак. И больше мы об этом ничего и никогда не узнаем. Кроме одного: редкой красоты была женщина.
Вот еще письмо из архива, без даты.
«Дмитрий Трофимович!
Полвека мечтала и наконец сбылось! Если бы не Муся, так и умерла бы, не сказав или, вернее, не написав доброго слова! Сколько косых взглядов, улыбок ироничных. В общем, все полвека сплошные страдания. Может быть, и не так все это переживалось бы, если бы частичка Вас, оставленная в последнюю встречу, была при мне… теперь, конечно, немного стала умнее и кляну себя, что был бы отрадой сын и тоже Дима…
Итак, прощайте, незабываемый друг.
М.А.»
И тоже, кроме этого – больше ничего, даже полного имени.
Хорошо, тут речь идет об очень давних временах и очень молодом человеке. Но вот то, что я называю «Особой папкой» шепиловского архива, – письма Н. В. (инициалы изменены, и не ждите, не назову ни имени, ни откуда взялась).
«Вот и кончился наш медовый месяц… и остались со мной пластинки и скамеечка, на которой мы прощались. Я так же стремительно, как вместе с Вами (мы почему-то всегда стремительно вместе ходим) туда пошла, села и вспоминала… Ведь я ваша, и “мы повенчаны”, как Вы однажды сказали».
Письмо от 1 августа 1969 года. Шепилову 64 года. Господа мужчины, жизнь есть в любом возрасте. Дорогие дамы, есть мужчины, от которых теряешь голову, даже если им за 60.
Потрясающие письма. Там есть «отреклась от своей семьи», «наша весна», «старалась, как могла, подчинять свою жизнь нашим встречам», «я не могла без Вас обходиться, не могла не видеть, не общаться с Вами хотя бы один день». «Вы можете быть счастливым, погрузившись в Рахманинова и Чайковского и без меня, а я вместе с Вами теряю и Чайковского, и красоту волнующегося моря».
И – лучшая из фраз – «я обнимаю и целую Вашу большую и красивую голову».
Потом, в письмах, Н.В. вдруг все же перешла на «ты».
И еще: он ей пел. Она все время об этом просила. Мы еще к этой теме вернемся – Дмитрий Шепилов мог бы, вместо политики, стать певцом, по крайней мере великий Иван Козловский, с которым они пели дуэтом, говорил ему: вот пошел бы по моей стезе, ничего бы с тобой плохого не произошло.
Итак, 64 года – но проходит несколько лет, Шепилову за 70, и возникает дама, которую в семье именовали с ненавистью: «голубая норка». Кажется, я ее видел, волосы она и правда красила в голубой цвет. Потом пришел 1976 год, моя первая зарубежная поездка – в Сингапур, в университет. И от деда приходит письмо с серьезной, очень серьезной просьбой, со словами «любой ценой». Любой ценой достать лекарство.
Но индийская аптекарша на Орчард-роуд посмотрела на мою запись и в ужасе покачала головой: только по рецепту. Причем не любому, а местному. Сильнейшее лекарство против рака.
Такой вот конец романа.
А теперь все же скажем, что мы обсуждаем эту приятную тему не просто так, а с целью – внести совсем не пустяковый штрих к портрету героя.
Есть разные категории любимцев женщин. Одна описана у уважаемого мной Бориса Акунина: «зверушка». Мужчина-животное, привлекающее женщин звериной силой без всякой романтики. Это обычно «рекордсмены», которые заносят в свой личный список вторую-третью тысячу женщин, потом сбиваются со счета. Один из таких моих знакомых в итоге купил себе ранчо в штате Колорадо, где 20 лошадей и ни одной женщины, и счастлив безмерно. Правда, некоторые дамы до сих пор достают его и там.