Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 43)
А они только промычали: «Твоя правда» и ушли в слезах.
Потом я узнал, что они все были слепыми и умственно отсталыми.
Уже дома я решил: это ж какая сильная мысль у меня теперь останется для потомков! Хоть зрячий, хоть слепой, хоть нормальный человек, хоть с плакатом «На Берлин!» — никто не хочет быть говном.
И в батину Библию так и дописал:
Не убий,
Не укради,
И не будь говном.
Атлантида должна утонуть (Лев Самойлов)
— Кажется, я все-таки понял, что произошло с Атлантидой на самом деле!
В этот момент я пришел в
Он сидел на подоконнике, разделяя белизну пластика в пропорции, близкой к золотому сечению. Я на мгновение задумался об иронии наблюдаемого и потому чуть не пропустил самое главное.
— Ты никогда не задумывался о том, зачем кому-то было нужно государство, построенное на геометрических принципах? Все это выглядит как саморазвивающаяся система подготовки ритуала. Как только все встало на свои места — бах, — он бьет ладонью по подоконнику, оставляя смазанный след на пыли, — и все, массовое жертвоприношение с какими-то целями, ясными лишь богам.
— То есть ты предполагаешь, что диалог Платона — это просто попытка описания некоторого ритуала…
— Который приносит пользу своему создателю, даже если завершен через века! Ты обращал внимание на стройность географических планировок современных городов? Урбанистика, вот черная магия двадцать первого века! А когда наступит нужное время, то ядерное пламя поможет совершить человеческое жертвоприношение невиданных разме…
Он отвратительно булькает, прервавшись на полуслове.
Они всегда отвратительно булькают.
Кровь рубиновыми каплями выплескивается на стекло, стекает вниз, оставляя за собой светящиеся линии. На первый взгляд картинка хаотична, но в ней есть стройный порядок проекции четырехмерного чертежа.
Еще несколько мазков, и рисунок вспыхивает так ярко, что глаза начинают болеть, но я не закрываю их до того момента, пока тело и кровь не истаивают полностью, не оставляя следов, пока реальность не стягивается, заполняя опустевшее место чем-то еще. След ладони на подоконнике становится потеком краски, лицо в воспоминаниях замещается другим. Я жду, пока шрам на реальности не зарастет полностью, а затем закрываю глаза.
***
Есть истории, которые нельзя рассказывать, потому, что они вполне способны зарассказывать до смерти кого угодно. Они видят тебя в тот момент, когда ты начинаешь говорить то, что не должен, и исправляют эту оплошность.
Они ждут. Ждут того момента, когда из пепла новых городов восстанут…
***
Я пришел в
— Знаешь, внезапно в мою голову пришла мысль о том, что Атлантиду не могут найти потому, что ее больше не существовало.
Она подмигнула мне. Зрачки немного расширенные, чуть-чуть вытянутые. Эллипсы с фокусом… где?
Кажется, что я уже видел этот взгляд.
Когда?
Только что? Мгновением чужого не-бытия раньше? Когда-то раньше, когда мир был совсем другим?
Она медленно облизнула пересохшие губы и продолжила. Ломающимся голосом, запинаясь и, кажется, не очень понимая, что же именно она говорит. Сетка тонких, почти незаметных мимических морщин складывается в неожиданный узор, который напоминает мне… напоминает мне…
— Понимаешь ли, когда в реальности образуется дыра, она затягивается чем придется. Или кем придется.
Ее помада темно-красная. Как кровь, как ее белье.
Как рубец от раны, которую я наношу реальности раз за разом.
Ее губы успевают прошипеть последние слова, прежде чем рот раскрывается такой же широкой улыбкой, как и горло.
— Из тела в тело, из жизни в жизнь, посмотрим, кто возьмет верх!
Значит, еще увидимся.
Кстати, с вами — тоже.
***
У каждой истории есть начало и конец, даже если она Уроборосом вгрызается в собственный хвост. Даже если она хвостом заметает следы за собой, чтобы нельзя было найти ни начала, ни конца. Но если поймать ее, взрезать ножом мягкое брюшко, докапывась до сердцевины-позвоночника, то суть может оказаться очень простой.
Атлантида — должна утонуть.
Заклинание треугольника (Ольга Дорофеева)
Безнадежные лежали сразу у входа, чтобы удобней было выносить.
Целый день мимо них сновали врачи и медсестры, но мало кто прислушивался к стонам и жалобам. Поднести воды, вытереть пот со лба, да накрыть лицо краем простыни — вот и все, что еще можно было для них сделать.
Адель работала в полевом госпитале полгода, но не смогла привыкнуть к этим порядкам. После смены она спешила в палату у входа, меняла повязки, утешала, успокаивала. Вернувшись после недолгого отдыха, она часто уже не находила кого-то из тех, чью боль пыталась облегчить. Иные, напротив, мучились долго.
Сентябрь принес дожди и новых пациентов. Люди устали от войны и страха. Инстинкт самосохранения все чаще отказывал, и тогда они вставали под пули и снаряды, кричали странное и шли куда глаза глядят. А палата у входа раздувалась, как пузырь, плотные занавески, служившие стенами, перевешивали, и стоны гудели, как постоянный фон, которого никто уже не слышал.
После дня такого пасмурного, что и не отличить от ночи, в госпитале зашептались, что привезли раненого мага-геометра.
— Слышь, Адель, в твою палату, — брякнула ей полная, со щербатым лицом санитарка. — Жаль, умирает. Уж не попросишь, чтоб мужа хорошего нашел.
Маг сильно обгорел и лежал без бинтов — открытое месиво черно-красной обугленной плоти. Отмершие ткани загноились, на лице сидело несколько мух. Маг не стонал, но шевелил губами. Адель наклонилась поближе.
— …прямые никогда не пересекаются, — шептал маг. — Площадь треугольника… квадрат гипотенузы… на одинаковом расстоянии от центра…
— Водички? — участливо спросила Адель.
Маг внезапно открыл глаза, ясные и светлые на фоне горелого мяса, и посмотрел на нее насмешливо.
— Я не умираю, девочка. И мужа тебе нашел. Вон ему водички дай.
Он кивнул на соседнюю койку, где стонал забинтованный с головы до пят, с прорезью для рта на желтых мокнущих бинтах.
— Я побуду здесь, — сказала Адель.
Стоны затихали, раненые уплывали в ночное забытье, Адель ходила между койками. Маг шептал и менялся. Его тело покрылось кровавыми кристаллами, чернота исчезла, теперь он был похож на огромную рубиновую друзу. Кристаллы укрупнялись и светлели, а формы становились угловатыми, как вырубленными топором. К рассвету маг встал на ноги. На человека он уже не был похож, скорее на робота или деревянного буратино.
— Постепенно разгладится, — буркнул он прямоугольным ртом, поймав взгляд Адели.
И, неуклюже покачиваясь, ушел.
Тогда Адель села у забинтованного и сказала:
— Повторяй за мной: через две точки на плоскости…
Кривая моей жизни (Федор Береснев)
Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. Или парабола, если речь идет о гравитационном колодце. Или дуга окружности, если вы на поверхности планеты.
На планете вообще сложно. Там порой, чтобы прийти к чему-то, нужно идти в обратную сторону. Пусть я и из пояса астероидов, но все чаще замечаю, что закон противоположного направления действует и на меня.
Вот и теперь, желая быть рядом с Туей, я упрямо лечу в другую сторону. Расстояние между нами измеряется световыми годами, а ближе, чем сейчас, я к ней никогда не был.
Ничего волшебного, обычная физика. Всего лишь закон сложения сил.
Если любишь — отпусти, твое вернется, не свое не удержишь, говорят лирики. А физики знают, что, чтобы что-то к тебе вернулось, ты должен на это действовать с силой, большей, чем сумма остальных. Траектория будет зависеть от направления сил. Спираль, эллипс, гипербола. И не дай бог выпустить предмет из поля действия.