Дмитрий Коровников – Адмирал Империи - 71 (страница 2)

Мгновение кончилось. Пришёл полковник.

Стрелять он не стал — вероятно счёл это расточительством. Он забрал ятаган у ближайшего бойца, отстранив того ладонью, и пошёл на меня сам — впервые за день делая что-то собственными руками. Двигался он скверно для вельможи и превосходно для своего возраста: коротко, сухо, без единого лишнего сантиметра. Нам хватило двух ударов. Первым он проверил мою руку — и понял про неё всё; вторым, обратным, выбил клинок так грамотно, что онемение дошло до локтя. Третьего удара не было, последовал небрежный толчок сапогом в раненое бедро, и пол принял меня, как старого знакомого.

— Лежи, адмирал, — сказал полковник почти дружелюбно. — Ты своё отвоевал. Посмотри, чем всё заканчивается.

Я посмотрел. Лучше бы не смотрел.

Алекс-1 тонул под грудой: его облепили целиком, по конечности на пятерых, и груда шевелилась изнутри — он работал даже под весом дюжины тел, но это была уже не хореография, это была глухая борьба. Алекс-2 ещё держался на ногах, вычерчивая вокруг государя сужающиеся дуги, и на каждой дуге на нём прибавлялось висящих. Гвардейцев охраны втаптывали в пол по одному. Борисевича брали, как берут медведя, всем весом, вчетвером; судя по доносившемуся, он и под ними продолжал высказывать Порте всё, что накопил за день.

А к Ивану уже тянулись руки. Чёрные перчатки, локти, плечи — через головы своих, через спины, через шевелящуюся груду. До мундира с золотыми эполетами оставалось два человека. Потом один. Потом — половина вытянутой руки. Кто-то в чёрном уже кричал о награде. Меня к тому времени снова держали — колено на лопатках, ствол у затылка, и единственное, что мне оставалось делать в поддержку монархии, в бессилии скрипеть зубами.

Государь стоял прямо. Смотрел он не на руки — поверх них, в глубину тёмного коридора за своей спиной, и на лице его не было ни страха, ни торжества. Одно ожидание. Спокойное, со сверенными часами.

Больше я не мог ничего. Впервые за весь этот день — действительно ничего. Я лежал на затоптанном паркете, смотрел, как чужие пальцы дотягиваются до моего императора, и ненавидел математику всей душой, на какую ещё был способен.

Неожиданно проём за спиной государя взорвался движением.

Из темноты, оттуда, где начинался спуск в подвалы, в помещение влетели фигуры — одинаковые, стремительные, в исполнении, которое я сегодня уже видел. Вторая, пятая, десятая; на второй дюжине я сбился. Они входили в толпу янычар, как гребень входит в спутанные волосы, — и за каждой оставалась просека. Чёрную броню не оттесняли, а просто сметали: с ятаганами, щитами и уверенностью вместе. Волна шла через помещение ровно и неостановимо, в том самом ритме, которому я уже подобрал сегодня слово из дамского романа. Теперь его танцевали десятки.

Полковник что-то крикнул — уже в транслятор, машинным голосом: живой на такие новости, видимо, рассчитан не был. Строй янычар у дверей попытался развернуться навстречу волне. С тем же успехом можно разворачиваться навстречу приливу.

Я был уверен, что серия «Алекс» — это три машины на весь обитаемый космос, не считая моей Алексы.

Но, как выяснялось, Густав Адольфович снова прибеднялся в цифрах.

Глава 2

Моих конвоиров не стало в первые же полторы секунды.

Я не разглядел, как именно это произошло. Только что колено вжимало меня в паркет, а ствол грел затылок, и вот давления нет, а слева, один поверх другого, лежат оба владельца этих предметов, уложенные без размаха и без злобы, как складывают инструмент, которым ещё собираются пользоваться. Серая фигура, сделавшая это, находилась уже в трёх метрах дальше и занималась следующими. Для неё эпизод был проходным. Для меня — первым за час подарком судьбы, и я принял его без ложной скромности.

До стены я добрался на локтях, волоча ногу и придерживая бок. Со стороны это, вероятно, выглядело жалко; изнутри ощущалось ещё хуже. Зато от стены открывался обзор, и обзор этот стоил дороже любой ложи императорского театра.

Волна серых фигур, войдя в зал, раскрылась веером, настаиваю на этом слове, хотя употребляю его второй раз за вечер: раскрытие было именно веерным, с расчётом, с перекрытием секторов. А дальше началось то, чему в моём военном лексиконе термина не нашлось. Ближайшее по смыслу слово — демонтаж.

Строй янычар они прошли насквозь, не задержавшись возле него ни на такт. Чёрная броня, полдня ломавшая мою оборону, вскрывалась на сочленениях с первой попытки. Алексы , а это были именно Алексы, вернее их «единокровные» братья-близнецы, работали однообразно до жути: перехват, излом, обезоруживание. Рубили суставы, выбивали клинки из ладоней; тела и дух противника их не занимали вовсе. Локоть, колено, запястье. Человек с разбитым локтем перестаёт быть боевой единицей и становится статистикой, и статистику эту складывали на пол десятками.

И они были одинаковые до последнего движения. Ни одного личного решения на весь отряд: атаку, начатую одним, заканчивал другой, а третий уже стоял там, куда противник только собирался отступить. Мне доводилось командовать соединениями, где капитаны кораблей понимали друг друга с полусигнала; я гордился этим и, как выяснилось, зря. Здесь друг друга не понимали. Здесь друг другом были.

Борисевича раскопали походу: двое серых сняли с генерала его противников по одному, за ворот, не глядя, и двинулись дальше, не приняв благодарности. Генерал поднялся, нашёл взглядом государя, потом винтовку, потом выразился — коротко, ёмко и не для печати. Я был согласен с каждым словом.

Полковник янычар оценил обстановку быстрее собственных людей — отдаю ему должное во второй раз, и оба раза через силу. Его осипший голос перекрывал лязг и требовал единственного, что могло изменить картину: строя. Орты — к колоннам. Щиты сомкнуть. Фланги — свернуть, работать тройками. Команды были правильные, поданы вовремя и твёрдо.

Но их никто не выполнял.

Строй — это договор: я прикрываю локоть соседа, потому что верю, что сосед прикрывает мой. Вера в этом зале закончилась примерно на втором десятке уложенных. Сотни янычар, которых полковник пытался собрать в кулак, существовали теперь только в его командах — в зале вместо них уже была толпа, а толпа не воюет. Толпа шевелится и убывает.

Боем происходящее не назвать. Бой предполагает обмен: ты платишь, тебе платят, торг идёт до последнего. Здесь платили в одну сторону. Избиение — вот правильное слово, избиение на скоростях, на которых глаз перестаёт годиться в свидетели: мне доставались начала движений и их последствия, середину не показывали никому.

Один эпизод я всё же увидел целиком, вероятно, потому, что смотрел в ту сторону раньше, чем он начался.

Янычар у дальней колонны опустился за тела своих — не как раненый: раненые падают иначе, без бережности. Этот лёг с умыслом. Переждал накат, дал серым фигурам пройти дальше и приподнялся с пистолетом в вытянутой руке. Ствол смотрел туда же, куда весь вечер смотрело всё в этом здании, на мальчика в парадном мундире.

Я закричал. Вернее, собрался: между решением и звуком у человека лежит вечность длиной в четверть секунды.

Алексу-1 эта вечность не понадобилась. Он двигался в противоположную сторону и оказался у колонны раньше моего крика. Перехват вытянутой руки, хруст запястья я расслышал со своих двадцати метров. Выстрел ушёл в потолок, осыпав зал штукатуркой. Пистолет остался в серой ладони. Стрелок лёг замертво поверх тех, за кем прятался.

Государь не повернул головы. Не вздрогнул, не сбился с дыхания — ничего. Я знал ветеранов десантных операций, приседавших от хлопка двери; мальчик выслушал выстрел так, словно штукатурка осыпалась в каком-то другом, постороннем дворце...

К этому времени от вошедших в зал сотен янычар боеспособной оставалась в лучшем случае половина, и половина эта на глазах превращалась в треть. Полковник произвёл перерасчёт раньше меня, подозреваю, он не прекращал его ни на секунду, и сделал единственное грамотное, что ещё оставалось в меню: отступил.

К дальней колонне, спиной к камню, с десятком штурмовиков и, судя по слаженности, лучших. Щиты сомкнулись в полукруг, ятаганы легли поверх кромок, и посреди разгрома образовался островок дисциплины. Эти десять держали строй — последний строй Порты в этом здании и держали его безукоризненно. Я смотрел на них со сложными чувствами. Только что эти люди убивали моих. Сейчас мне было почти горько наблюдать, как заканчивается чужая выучка.

Алексы не стали разбирать островок общей массой. Двое вышли из рисунка боя, и я узнал их прежде, чем разглядел: один заметно берёг битый коленный узел, второй держался к государю ближе, чем того требовала тактика.

Работали они одновременно и с двух сторон, как одна рука двумя пальцами. Алекс-1 принял на корпус два плазменных росчерка, шагнул внутрь полукруга и выбил у полковника щит — тот улетел за колонну вместе с куском крепёжного ремня. Алекс-2 в ту же долю секунды подсёк опорную ногу. Полковник упал — и не остался лежать: перекатом ушёл от добивающего, поднялся с ятаганом в руке и встал в стойку, которой я не видел лет пятнадцать. Старая школа, из тех, что не преподают, а наследуют.

И дальше случилось то, чего за весь вечер не сумел никто: он попал.

Финт нижним уровнем, перевод — и плазменное лезвие прошло Алексу-2 по предплечью. Кожух вскрылся, из-под серого блеснуло внутреннее устройство, рука машины начала двигаться скупее. Не скажу, что робот пошатнулся, эти не шатаются. Но отметина осталась, и одна она стоила всей сегодняшней битвы. За весь штурм — я проверю это позже, и проверка ничего не изменит — это оказалось единственным повреждением, которое люди сумели нанести серии «Алекс». Одна вскрытая крышка кожуха — цена, в которую лучшая пехота султана обошлась машинам Гинце.