Дмитрий Коровников – Адмирал Империи – 67 (страница 2)

Это была уже не сделка, а то, что в моём отечестве называют «на сдачу». Сдача вышла щедрой. Сначала два танкера, полных интария, — они шли отдельным пунктом договора, и цену командор назвал такую, что я на секунду заподозрил его в благотворительности, но промолчал, чтобы не спугнуть. Потом суда-генераторы его же охранения вывели весь мой разношёрстный караван в подпространство одним прыжком и высадили точно в районе перехода «Лида — Сураж», где стояли форты Константинова Вала.

Прощались мы под табло обратного отсчёта, которое американские техники зачем-то настроили на бодрый оранжевый цвет.

— Мама Аделаида Смит говорила: если друг уходит от тебя богаче, чем пришёл, — это был не друг, а родственник. — глядя на меня через экран, Абадайя вздохнул всей своей обширной грудью. — Ты уходишь беднее. С тобой я, выходит, просто дружу.

Он смахнул слезу.

— Береги себя, толстяк.

— И ты, — сказал он мне в макушку. — Только не прилетай больше...

Дальше пошла работа, за которую не дают орденов, потому что её нельзя описать в наградном листе. Контр-адмирал Беспалов встретил меня у Вала без единого лишнего слова: комендант, отстоявший на этих фортах не одну вахту, посмотрел на караван, посмотрел в расчёты и сказал, что по три на буксир — предел, четвёртый даёт увод по курсу и рвёт тросы на разгоне.

— Значит, по три, — согласился я. — Половину беру. Половина ваша.

— Вы понимаете, Александр Иванович, что если у Суража не сыграет, у меня здесь останется стена в один ряд?

— Понимаю. Если не сыграет, стена вам больше не понадобится.

Он подумал над этим ровно секунду и коротко кивнул. Старые гарнизонные служаки — самые здравомыслящие люди в космофлоте: им не нужно объяснять дважды то, что можно не объяснять вовсе.

Швартовые команды работали до вечера следующих суток. Форты снимали с вековых позиций, разводили маневровыми, вязали в тройки, крепили на буксиры; в эфире стояла ровная деловая ругань, к которой я прислушивался, как к музыке. Обратный путь мы проделали своим ходом, на интарии Абадайи, и топливо, надо отдать ему должное, оказалось не только честно проданным, но и хорошим.

Вот, собственно, и весь фокус. Никакой военной гениальности: старый приятель, помятый нос, сотня морпехов в кадре и горсть монет, которых у контр-адмиралов не бывает. Хорошо, что нам с Абадайей хватило ума не выяснять, кто кого в этой истории использовал.

— Господин контр-адмирал. — Голос лейтенанта Завадовской вернул меня на мостик, и по одной интонации стало ясно, что смотреть придётся не на караван. — Зонды дальнего обнаружения. Обновление тактической обстановки.

Главный экран перестроился.

Они шли плотно и тяжело, не размениваясь на хитрости: красные отметки сходились в одно пятно так, как сходится кулак, и это пятно ползло к Суражу-4 с неторопливой уверенностью командующего, который дважды пересчитал свои силы и один раз — чужие.

— Головной опознан? — спросил Айк.

— Крейсер «Новороссийск», — ответила Завадовская.

Опознавать чей это флагман было лишним. Мы учились с ним на одном курсе, в Нахимовском, и оба тогда полагали, что счёт нам предъявят не раньше старости.

Я поднялся и встал у экрана, заложив руки за спину.

Момент истины, Валериан Николаевич.

Глава 2

— Могли бы не все отдавать.

Айк произнёс это в спину — тем особым тоном, каким на флоте говорят вещи, которые вообще не положено говорить. Я не обернулся. Красное пятно на главном экране ползло к планете, и у меня были причины считать его делом более срочным, чем финансовое положение капитана второго ранга Пападакиса.

— Ну, половину, — уточнил он. — Можно бы треть. Хотя бы двадцать штук, Александр Иванович, оставили бы. Двадцать штук — это уже дом на Деметре-3.

— Айк.

— Ладно, не дом. Квартира в приличном районе на первой линии.

Чтобы вы оценили масштаб трагедии, придётся уточнить. Речь идёт о той горсти бриллиантовых монет, которую я так живописно ссыпал в чужую ладонь. Империалы эти принадлежали Якиму Наливайко ровно до того вечера, когда Яким сел играть с Пападакисом, будучи твёрдо уверен, что грек с внешностью портового боксёра не умеет считать карты. Грек умел. Минут через пять Наливайко расстался с двумя сотнями монет, а Пападакис приобрёл репутацию человека, которого можно звать куда угодно, кроме карточного стола.

Выигрыш, как вы знаете, я конфисковал. Не из любви к порядку — из любви к тишине: старший офицер с карманами, полными чужих денег, перестаёт быть офицером и становится происшествием, которое ждёт своего рапорта. Айк отнёсся к изъятию философски, поскольку пребывал в уверенности, что деньги лежат у меня как в банке и в назначенный час вернутся к нему с процентами и извинениями.

Последние трое суток он места себе не находил, когда узнал, что всё его состояние перекочевало в просторный карман Абадайи Смита.

— Нет, я не жалуюсь, — сказал он, подходя и вставая так, чтобы я непременно видел его лицо. — Я лишь констатирую. Я нищий.

— Ты командир крейсера.

— Нищий командир крейсера. Звучит хуже, чем просто нищий, потому что от старшего офицера все чего-то ждут. — Он вздохнул. — И знаете, что самое обидное? Я ведь их честно выиграл. Один раз в жизни судьба посмотрела на меня внимательно, а вы отдали её за эти... баржи.

— За двести единиц гражданского флота.

— За баржи, — с достоинством повторил Айк.

Я улыбнулся. Я улыбался все эти трое суток, и улыбка доводила его сильнее любого спора. Пусть считает как хочет; я считал так: двести исправных корпусов достались мне примерно за двадцатую часть их реальной цены, и возвращать их я не собирался. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Сухогрузы, буксиры и балкеры уже сделали главное — дотащили к столичной планете то, чему по всем инструкциям положено стоять неподвижно; но война когда-нибудь кончится, а гражданский флот государя не соберётся сам из воздуха и патриотических речей. Тот, кто в такое время покупает такую эскадру за двадцатую часть, не транжира. Он просто выглядит транжирой в глазах человека, у которого эти деньги лежал в кармане.

— Анфиса Сергеевна меня бросит, — сообщил Айк тихо, будто ставя диагноз.

Лейтенант Завадовская, не поворачивая головы от пульта, произнесла ровным служебным голосом:

— Господин капитан второго ранга, канал с фортом «двенадцать» устойчив.

— Вы слышали? — Айк развёл руками. — Она даже не возражает.

— Я на вахте.

— На вахте не возражает. После вахты подумает и тоже не возразит.

Я отправил его проверять счисление: горе, которому дать волю, растекается на весь мостик, а мне нужно было смотреть на карту.

Карта мне не нравилась.

Эскадра Суровцева вела себя как человек, который прячется в комнате с одной дверью и делает вид, что комнат три. Она разошлась на малые группы, обходила Сураж-4 по дуге, ныряла в собственные помехи, выныривала не там, где её ждали, и оставляла за собой серые мёртвые пятна — работу РЭБ-зондов «тумана войны», развешанных по всему пути к планете. Наши зонды дальнего обнаружения честно рисовали то, что видели, а видели они дырявое полотно, в прорехах которого мог прятаться крейсер, а могла и пустота.

В таком маневрировании нет ни красоты, ни выгоды. Дробить силы перед боем у планеты, где против тебя стоит эскадра с императором на борту, значит добровольно отказаться от единственного своего преимущества — перевеса. Я смотрел на эти петли и не мог понять, зачем Валериан, человек до отвращения последовательный, показывает мне три комнаты вместо одной.

— Может, он не нас путает, — предположил Айк, вернувшийся с расчётами и с прежним лицом. — Может, он путает кого-то, кого мы не видим.

Мысль была неприятная и потому здравая. Я велел внести её отдельной строкой в вахтенный журнал — на случай, если позже кому-нибудь захочется узнать, кто сказал это первым. Грек повеселел: у человека, лишившегося сбережений, остаются немногие радости, и попасть в документ — одна из них.

Я прогнал запись манёвров кораблей противника с начала суток ещё раз, уже медленно, и убедился в самом неприятном: рисунок был осмысленным. Группы расходились не как попало, а так, чтобы мёртвые зоны смыкались краями и образовывали сплошную полосу слепоты вдоль одного-единственного направления. Человек, который строит такую полосу, обычно чего-то ждёт — или кого-то встречает.

— Показать командирам фортов? — спросил Айк.

— Пока нет. Людям, которые всю дорогу висели на чужих тросах, не нужно объяснять, что в темноте возможно всё, чего мы не видим. Они и так знают.

Между тем в колонне шла работа, которая одна оправдывала всю мою коммерцию.

Два танкера с интарием всю дорогу переливали топливо в форты. Это было похоже на кормление в семье, где двадцать детей и одна ложка. Танкер подходил к тройке, швартовался к среднему, тянул рукава к крайним, стоял ровно столько, сколько требовалось, и шёл к следующей. Крепости Константинова Вала строились в расчёте на станционные линии, но собственные баки у них есть, а раз есть баки, то есть и маневровые, и погреба, и всё остальное, что превращает стену в участника боя.

К подходу к орбите я вёл за собой уже не мёртвые глыбы на тросах. Я вёл заправленные, дышащие форты — каждый со своим комендантом, со своим гарнизоном и со своим особым мнением о том, как их следует буксировать.