Дмитрий Королёв – Вторая книга (страница 10)

И случилось удивительное: если раньше, скажем прямо, Андрею стоило немалых усилий связанно выражать свои мысли по-английски, то теперь слова из него просто-таки посыпались, как монетки из карманов, если бы его подняли за ноги и хорошенько встряхнули. Или как жёлуди с осеннего дуба, по гулкому стволу которого крепко стукнули битой. Слова, градом опадающие на шефа, произвели на него благоприятное впечатление, он немного покивал головой, удовлетворённо сказал «окей» и высказался в том смысле, что на вас, мистер Сикорский, возлагаются большие надежды, сделайте только работу побыстрее, а ночевать из соображений безопасности вы будете в офисе. На этом аудиенция была закончена.

Один за другим сотрудники стали расходиться по домам. Спектр освещения в офисе принялся неуловимо смещаться от тёплого и естественного к искусственному и прохладному. Ближе к ночи зевающий охранник, сведя Андрея по лестнице вниз, в пространный подвал, выглядевший не таким современным, как офис, но зато куда более основательным, показал комнатку для ночлега, и оставил его одного. Несмотря на то, что мистер командировочный прибыл сюда из другого временного пояса с ещё не растаявшим часовым запасом, насыщенный впечатлениями день его утомил, и Андрея потянуло принять горизонтальное положение. Он растянулся на кровати, обратил свои глаза к серому потолку и принялся с его помощью мысленно просматривать недавние события, невольно распределяя их по полочкам и стеллажам в бездонном архиве своего серого вещества. Новые образы тревожили старые воспоминания, те ворочались и ворчали; внезапно открылась вся картина детства, огромный маленький городок, небо, в которое хочется прыгнуть, бесконечность жизни впереди… Однако сон не шёл.

Андрей потянулся к дорожной сумке, стоявшей рядом, достал из неё распечатку с документацией и попытался усыпить себя таким нехитрым способом. Но трюк не удался – читать совсем не хотелось, и документация отправилась обратно. Встал, повертелся, прошёлся по комнате. Куда податься бедному Андрею?

Он вышел за дверь и посмотрел по сторонам. Их, этих сторон, было не так уж и много – комнатка его размещалась недалеко от каменной лестницы, по которой можно подняться наверх, в офис, хотя когда-то, судя по добротности материалов, раньше над подвалом могло быть и подобие крепостного строения. От лестницы, мимо нашего полуночника вдаль уходил длинный коридор, где-то в глубине сворачивая и, не исключено, переходя в подземный ход. Как знать, быть может, где-то здесь никак не может заржаветь груда лат заблудившихся крестоносцев, или тех, кто от них оборонялся. И была же им охота воевать по такой жаре, орудуя мечи, копьями, палицами… Надо сказать, что крестовые походы, вообще-то, до этих краёв не добирались, но примерно с такими рассуждениями Андрей открывал то одну дверь, то другую, заглядывая и наблюдая скучнейшие подсобные помещения – не запертые, очевидно, из-за полнейшей бесполезности сваленного в них запылённого хлама. Возможно, он и обнаружил бы в себе стихийную склонность к бытовой археологии, но одна из комнат избавила его от такого сомнительного пристрастия – стоило приоткрыться двери, как оттуда с грохотом вывалилась внушительных размеров деревянная палка, чуть не задев любопытствующую голову.

Инстинктивно отступив на шаг и прислушавшись, не идёт ли охранник, Андрей осмотрел палку, зевнул и подумал: «Какая хороша вещь! И чего это я, когда мы играли в пекаря, вместо держака от швабры брал какой-нибудь дрын…» Он представил, как здорово бы летела эта «хорошая вещь», вращаясь в плоскости расчерченной мелом асфальтовой дорожки и одним ударом сбивая консервные банки на зависть дворовым друзьям. «А ещё, если обить её железными кольцами, она сгодится и для городков…

Водрузив швабру на место, он скучающе постоял на месте, затем потянулся, издавая здоровый хруст молодого организма, и отправился обратно, снова улёгся и заснул, считая консервные банки. Однако приснились ему не они.

Каждый сон – это маленькое сумасшествие. Заприте себя в четырёх стенах и попробуйте мерить и мерить замкнутое пространство шаг за шагом, день за днём. Однажды это вам надоест, и ноги сами направятся прочь, на прогулку, хоть ненадолго, хоть недалеко. Так и мысли. Не могут они постоянно вертеться вокруг одного и того же. Срываются с петель и улетают – кружить хороводом над черепной коробкой, вдыхать свежий воздух, смотреть в небо, шутить и смеяться – пока надзиратель, этот временный владелец чужой свободы, не погонит их обратно. Так люди отвлекаются от беспрестанных забот, чтобы не свихнуться по-настоящему; лучше множество маленьких сумасшествий, чем одно большое.

И если охраннику, лишённому эмоций в силу профессиональной нецелесообразности, во сне обычно виделось примерно то же, что и во время бодрствования – те же комнаты и автомобили, – то Андрею по утрам часто приходилось говорить себе: «Надо же, какая муть, приснится же такое». На этот раз, держа в руке длинную железную палку и используя её в качестве опоры, он понял, что стоит среди своих товарищей, вооружённых такими же городошными битами, а навстречу им движется молчаливая группа лиц с битами от бейсбола. Вид приближающихся показался бы довольно забавным всякому мозговеду, случайно заглянувшему в сей беспокойный сон: десяток плотно сбитых и неторопливых порождений зла, наделённых различными, но непременно безобразными очертаниями, сверкает глазами, скрипит зубами и топает ногами. Особую прелесть придаёт им то, что в каждом нетрудно обнаружить какое-то неуловимое сходство с большим боссом из дневного кабинета. Собрать бы, как фрагменты мозаики, все уши, носы и брови – получился бы обладатель начальственного кресла собственной персоной, только от угроз перешедший к делу. Но и так, если воинственные лица видны вполне отчётливо, ноги сотрясают землю, руки размахивают битами, то тела отчего-то ясно рассмотреть никак не удаётся; и вот, злонамеренное войско уже будто бы сливается в единый организм – большой, многоногий и многоголовый, многорукий и, как бы так выразиться, многобитый. Биты гудят в воздухе, враг надвигается с неотвратимостью паровоза, ряды защитников колеблются, что же делать? Сражаться. Окольцованные длинные палки требуют размаха, но ещё лучше, если бить ими сверху, по головам – и вот уже наша пехота вмиг превращается в кавалерию, и закованные в броню катафрактарии, будто соскочившие прямо с византийской гравюры, получив неожиданное преимущество в скорости манёвра, разъехались в стороны и стали окружать неприятеля. «Только справедливость!» – крикнул снящийся себе Андрей, воздух всколыхнулся, и городошные палки, обшитые сталью, звонко замельтешили в воздухе. Справедливость наступила в 3 часа ночи с небольшим – от боли в животе м-р Сикорский внезапно очнулся, сел на кровати, глянул на часы и, ловя остатки развеивающегося сна, сжал в руке невидимую палку и нанёс последний удар по затихающему врагу.

Руки, которые ничего не

В. Ленинградцев одиноко сидел в своём закутке и тосковал вот уже полчаса. Тоненький глянцевый журнал на столе, всё это время открытый на предпоследней странице, поблёскивал под солнечными лучами, изредка проникавшими сквозь немытое окно; кофе, призванный вселять бодрость, безучастно остывал; дел было много, но браться за них решительно не хотелось.

По монитору ползает муха, в голову лезет всякая дребедень.

Понедельник, по логике вещей, должен быть самым плодотворным днём недели – ведь выходные для того и придуманы, чтобы люди могли отдохнуть и развеяться. Но посмотрите на этого человека – его лицо бессонно и устало. Ну же, господин Ленинградцев, чем, позвольте спросить, вы занимались и почему вашу разительную бледность не может скрыть даже слой неброского загара?.. Чем-чем… да ничем. Просто одни люди живут в материальном мире, стругают доски и строят дома, а другие думают. У них, у этих других, вместо рубанков и станков – умственные категории. Первым стоит только взяться за кирку и приняться долбить породу – вот они уже работают; перестанут махать киркой – отдыхают. А вторым что? И работы за наморщенным лбом не видно, и попробуй ещё сумей расслабиться, если переставать делать особенно-то и нечего. Трудишься – сидишь за столом, отдыхаешь – сидишь… Тоска, тоска.

Надо позвонить в банк, разобрать накопившиеся письма, но нет – безделье лишает воли, безволье лишает дела… вяло скрипишь креслом, пересматриваешь недавний сон. Будто бы, по обыкновению возвращаясь домой поздно, завернул, как обычно, к ночному магазинчику – а тут на дверях табличка, внутри ни души – закрыто. Люди набегают, тыкаются в двери, отбегают – негде хлебушка купить. Ну, и потопал бы домой, устроив желудку лечебное голодание, если бы не нашёлся добрый человек. Да вы его знаете – ну, ещё говорят, что он уникальный, честный политик, а это действительно редкость из ряда вон выходящая. Так вот, другой бы прошёл мимо, или, раз уж охота поговорить с народом, устроил бы так, чтобы к нему обращались не иначе как «ваше высокопревосходительство» или ещё выдумал что-нибудь свинское – у богатых свои причуды. Этот же дружески кивает и движется навстречу, будто дистанцию между ним и народом можно преодолеть при помощи нескольких шагов. Тут уж хочется, конечно же, пожать его мужественную руку, но политик, сделав почти незаметный знак совсем невидимым телохранителям, как бы отстраняется и показывает ладони, скороговоркой и про себя сказав что-то вроде «эти руки ничего не крали», улыбается и говорит: «А поехали, дорогой друг, на вокзал – там всю ночь что-нибудь интересное продают». – «И хлебушек?» – «Конечно; и хлебушек, и пирожки с ливером». Хороший человек плохого не посоветует; хлоп в ладоши, вот и вокзал. По сторонам – ряды витрин с булками и всякой сдобой, светящиеся изнутри слегка потрескивающим электрическим светом… это же просто Клондайк! Оказавшись внутри самого большого торгового зала, высокопоставленный господин, дождавшись, пока его компаньон откуда-то с самой нижней булочной полки достанет два ещё тёплых, мягких и хрустящих, восхитительных батона, заговорщицки подмигнул и, сделав каменное лицо, идёт, как ни в чём не бывало, прямиком на выход, заслоняя напарника широтой своего корпуса и у кассы задерживаясь лишь на миг. Не для того, чтобы рассчитаться, а чтобы пройти мимо, бочком. Вроде бы ничего ещё не произошло, а сердце начинает отбивать частый ритм, который почти сразу же превращается в бойкую мелодию; сзади слышатся крики, и дородные тётки начинают гнаться за нарушителями платёжного режима, по сторонам слышится дыханье спящих поездов, впереди – неизвестность. «Я знаю одно место, – на бегу, не останавливаясь, говорит уникальный политик, – где нас искать никто не будет: это Конотоп. – И, поправляя галстук, добавляет: – Поедем на электричках!» И, как по заказу, что не кажется таким уж невозможным, у перрона, готовый к отправке, стоит и гудит электропоезд, со взведёнными пантографами и со всеми признаками того, что этот гусеницеподобный механический организм на электрической тяге вот-вот оживёт и тронется с места. До раскрытых дверей остаётся несколько шагов, по сочленениям поезда прошла судорога, двери угрожающе зашипели; ещё немного, и они бы закрылись. Однако уникальный господин, как и всякий настоящий политик, умудрился проскользнуть. Привычным движением протянутой вперёд руки сдерживая съезжающиеся створки дверей, он приналёг на них всем своим авторитетом, и преграда подалась. Стоит ли говорить, что если пустить политика хотя бы на нижнюю ступеньку, он протащит за собой всю свою команду и займёт лучшие места. И не только займёт, но устроит там такой балаган, что… Команда состояла из одного человека с батонами. А охрана, видимо, сопровождала набирающую ход электричку на современных, весьма дорогих броневичках с затемнёнными окнами. И если о дальнейшей судьбе сновиденческих тёток ничего определённого сказать нельзя, то о Конотопе точно известно, что этот сонный городок против обыкновения довольно долго не мог погрузиться в беспамятство из-за грохота искрящейся электрички, кружившей по его улицам, нарушая всякие законы логики и правила дорожного движения. Не сон, а сказка.