Дмитрий Королёв – Беседы с Жоржем (страница 17)

– Жорж, – мой голос сносится ветерком, и приходится говорить громче. – Всё-таки, возвращаясь к вопросу об антропоморфизме. Неужели вы полагаете, что реальность такова, какой её видят люди?

– Коллега, вы всё ещё не поняли? Человек никогда не узнает, как устроена вселенная на самом деле, потому что никакого этого самого дела нет. Есть определённый ареал обитания и интересов, который мы не в состоянии существенно углубить именно по той причине, что нам это и не нужно ни при каких обстоятельствах. Задачи, стоящие перед человечеством как перед организмом, диктуют и направление движения, и чувствительность рецепторов. – Г-н Павленко перевёл дыхание. – Далее, нет никакой разницы, какую терминологию использовать в науке – важна её непротиворечивость и унификация, вы не станете спорить. Пусть бы мы атом называли кирпичом, а кирпич – корпускулой. Важно, что каменщик по-прежнему будет возводить стены, а военные – грозить смертоносным оружием. Как бы ни выглядела вселенная в глазах человека, именно из такого представления он единственно и может получить результат, именно таким и является его мир.

Мы скакали без остановки, но снежному полю, подёрнутому позёмкой, не было видно конца. Не говоря уже о том, что никак не проявлял себя враг – ни отдалённым блеском доспехов, ни топотом копыт.

– Глубоко уважаемый! горячо любимый Жорж! – Чучельник, которого заслоняет г-н Павленко и особенно его широко развивающийся ярко-синий плащ, пытается перекрикивать ветер. – В ваших построениях есть существенный изъян: этот механизм не будет работать, если мы встретимся с нечеловеческим разумом. По вашей теории мы не только не сможем его понять, воспринять, но и тем более не будем в состоянии совместить фундаментальные знания разных цивилизаций. А это противоречит научной методологии.

Пар вылетает из ноздрей наших коней, из-под копыт брызжет снег. Ярко-голубая высь колеблется под сияющим солнцем. Сзади слышится ровный топот молчаливых всадников, их синие плащи на фоне треплет морозный воздух среди чистого поля, начало которого где-то там, за горизонтом, наверное, сливается с небом.

Я повернул к Тутте голову и сказал:

– Если мистер Чучельник захочет сократить своё обращение к Жоржу, у него выйдет «гугл» или же «гугол». Это означает очень большое число, единицу со ста нулями.

Она улыбнулась, насколько можно было видеть из-под шлема и шапки, надвинутой на глаза, хихикнула и, заслоняясь перчаткой от ветра, заметила:

– А может быть, он сделал как раз наоборот.

Жорж некоторое время держал паузу, но, видимо, не дождавшись других возражений, приподнялся в седле и сообщил:

– Возможно, я и нарушаю научную методологию. Возможно, мы не найдём общего языка с тем, что примем за космический мусор. Но у меня – серьёзный аргумент, и он весомее любых нападок: я получил результат. – Здесь он прибёг к не вполне достойному приёму давления авторитетом. Обычно в наших диалогах нет места апеллированию ни к разуму, ни к именам: только факты, принимаемые всеми, факты и логика. Впрочем, полемические методы дают наглядный результат.

Впереди я заметил полосу леса, подёрнутую дымкой. От непривычной тряски у меня слегка заболели ноги, спина и плечи – положительно, пора бы случиться событию, ведь армии нужны сражения. Лес приближался, но был ещё далёк.

– Знаете, коллега, – я обернулся в сторону г-на Павленко и махнул рукой в сторону деревьев, – меня гложет мучительная мысль: там, впереди, далеко ли до вашего дома?

Лицо Жоржа, посиневшее на ветру, было невозмутимым.

– Как бы вам объяснить… С одной стороны, до него за день, пожалуй, добраться можно, если задаться такой целью. С другой стороны, в настоящий момент мы и так в нём находимся. С третьей… поймите, некоторые вещи нельзя уразуметь со слов, к ним нужно прийти самому. Даже зная физику процесса, получив абстрактную формулу, описывающую ответ, не всегда можно сказать, что же это даёт на практике. – Кони начинают фыркать. Жорж, поглядывая вперёд на тревожные клубы тумана, продолжает говорить. – Представьте себе, на земле существуют миллионы книг. Нет ни малейшей надежды одному человеку одолеть их все. Даже отбрасывая заведомую макулатуру, можно с уверенностью констатировать, что человек – в данной плоскости – лишь только срез огромного дерева, он прочёл лишь пару шкафов университетской библиотеки. Под книгами здесь мы понимаем любой источник информации, а ведь она и есть, так сказать, causa efficiens человека. Так вот, каждый из нас видит мир несколько по-своему, в соответствии с внутренним содержанием, человек состоит из книг. И воспринимаем новые сведения мы через призму старых взглядов, поэтому, с одной стороны, и понять до конца можно только на практике, и поделиться знанием можно только в теории. А уж смысл того, что видишь – вообще для каждого свой. 33

«Любопытно излагает», – мимолётно подумал я. Чего у Жоржа не отнять, так это наличия собственного мнения, часто весьма оригинального, по любому из вопросов, которые многих людей и вовсе не интересуют.

– В таком случае, – я пытался рассуждать, хотя пот заливал глаза, а снежинки, вздымаемые ветром, проникали под броню, – не следует ли изъять у населения всю наличную литературу, чтобы затем каждого индивида воспитывать универсально развитым, абсолютно совместимым с окружающими? Я не говорю о репрессиях, но есть же и неявные методы – бактерии, превращающие книги в труху, перевод на иные носители информации с превращением старых в ненужный хлам, телевидение, в конце концов…

– Но позвольте, коллега, вы совершенно забываете о необходимости структурирования общества, ведь аморфный социум невозможен. Затем, и в науке, и в труде необходима специализация. И, конечно же, принимая ваши фантазии, даже полное уничтожение всех библиотек поправит ситуацию лишь на весьма непродолжительное время: дело в том, что при нынешних оборотах тотального писательства, разбухания массы данных, возможен лишь один путь организации науки в широком смысле этого слова: только наподобие человеческого мозга, за этим будущее.

Туман перед нами густел; мы перешли на шаг. Затих ветер, кони двигались нехотя и пытались повернуть обратно. Я взялся за рукоять меча и слегка обнажил лезвие. Но перед нами враг так и не появился.

Впереди возвышалась огромная стена.

Не знаю, чем она казалась каждому из нас – возможно, кому-то она представлялась сложенной из камня или кирпича, кому-то – забором с колючей проволокой. Я отчего-то подумал, что мы подобрались к подножию необъятной чаши, от которой расползается туман, а внутри, вне всякого сомнения, дымится парагвайский чай, потоком пара вознося лишённые тяжести, обесцвеченные чаинки в небо.

– Вот и предел, – сказал Чучельник, и моя воображаемая чаша смешалась с туманом. Я встряхнулся и с лязгом вернул меч на место. Теперь мне виделось, что там, за дышащей стеной, над лесом кружат серебристые облака.

О СЛУЧАЙНЫХ ВСТРЕЧАХ

Прошло несколько недель. Дела, будто незримые жернова, перемалывали пространство дней без остатка, и всё, что меня с ним связывало, на время перестало существовать. Линия, утром пробегающая от квартиры до офиса через проспекты, перекрёстки и мосты, ближе к ночи возвращалась обратно, и если бы не твёрдость поверхности асфальта и неустанная работа снегоуборочных машин, то вполне могла бы образоваться хорошо наезженная колея. Жорж как-то звонил из Хитроу, говорил, что вынужден улаживать некоторые вопросы, но я был погружён в глубокую рекурсию непростого алгоритма, поэтому разговор вышел пустым. Страна, как наполненный пузырьками шампанского гражданин, шатаясь из стороны в сторону, удивлённо шагала сквозь новогодние праздники, щедро нанизанные подобно жемчугу на тонкую нить человеческой жизни.

Однажды я умчался оформлять важные бумаги, изменив траекторию последних дней, и, взирая отрешённо и растерянно на краски белого света, поток беспечных прохожих и спящие фонари, захотел немного оглядеться и пройтись пешком. Город, находясь во власти зимы с её снегом и морозами, всё же согревается несовершенством теплоизоляции домов, урчанием автомобилей и дыханием людей, поэтому-то, отметил я про себя, настоящую зиму увидишь только за пределами городской черты, как, впрочем, и лето, и осень, и весну. А здесь, наслаждаясь плодами цивилизации, можно вслушиваться в трескотню голосов, давно привыкнув к арабским и кавказским тонам, переводить слова вывесок, витрин и рекламных щитов с языка титульного на действительный, вдыхать аромат незнакомых духов и тот запах пирожков, чебуреков и беляшей, который вспомнишь в любых обстоятельствах – летая ли между звёзд, погрязая ли в роскоши. Так, глядя по сторонам, я нос к носу столкнулся со старым знакомцем, который за пять минувших лет вовсе не переменился, разве что его двухметровое атлетическое тело боксёра-любителя чуть-чуть похудело. Впрочем, как водится, первым узнал меня он.

О чём говорить с теми, кто давно исчез из поля зрения? Увы, то, что связывает, осталось в прошлом, а оно имеет свойство сжиматься из широкого потока событий в тонкую нить – поэтому обычно приходится вспоминать эпизоды, свёрнутые в точку, при помощи расширительных напитков. Конечно, не на этот раз. Мы обменялись информацией о личных достижениях, хотя я мог описать суть своих занятий лишь в крайне общих чертах. Как, вероятно, и слова собеседника только обозначали события, но слабо объясняли, отчего он, закончив институт, попал в неприятную историю, вынужден был воспользоваться услугами пенитенциарной системы (то есть угодил в тюрьму), а теперь, мотаясь с объекта на объект, «работает руками», устанавливая разного рода приборы слежения и телеметрию. Ну, собственно, и что? «Да так, – повествовал он, – попадаются же клиенты: огромный офис с шикарным фасадом, а на хозяйстве одна единственная барышня; вот, устанавливал сегодня видеокамеры по периметру. И название у клиентов чудное – „Уисс“, кажется. А так, скоро, может быть, женюсь, всё-таки. Ну, давай, увидимся, даст бог. Кстати, я теперь человек глубоко религиозный. Вот, решил сегодня в храм зайти, помолиться». – Кто бы мог подумать? – «Жизнь меняется», – сказал монтёр с инженерным образованием и прошёл за ограду Владимирского собора. Старые знакомые своим существованием напоминают, каким бы ты мог стать, если бы не цепь сложившихся событий.