Дмитрий Корнилов – Любовь ушами. Анатомия и физиология освоения языков (страница 31)

И уж поистине бездонные глубины и головокружительные высоты открывает нам в этом смысле слух. Микроскопическая модуляция голоса – и дочка уже заглядывает мне в глаза: «Папа, всё в порядке?» Как все чувствительные люди, она воспринимает мельчайшие оттенки внутренних состояний собеседника по его внешним – в данном случае слышимым – проявлениям. Но и «нечувствительные люди» весьма к ним чувствительны. Может быть, просто, их слух на уровне восприятия эмоций не столь утончён.

Стоп! Настал момент отделить друг от друга два уровня восприятия: восприятие эмоций и восприятие собственно значения.

Проведём такой опыт: сможете ли вы произнести фразу «У меня сегодня прекрасное настроение» так, чтобы она означала ровно противоположное?

Попробуйте.

Не правда ли, это легко? А раз это легко, то напрашивается вывод: мы способны воспринимать эмоции и лексико-грамматические значения по отдельности. И равным образом мы способны сделать так, чтобы содержание высказывания не имело ничего общего с лексическим значением слов (но – обратите внимание! – мы не можем сделать так, чтобы оно не зависело от грамматического значения!). Для русскоязычных самый известный пример – это глокая куздра академика Щербы, сознательно составившего фразу, все лексические элементы которой выдуманы, а структурные, то есть синтаксические – живые, настоящие, такие, как и в любой обычной русской фразе: «Глокая куздра штеко будланула бокра и будрячит бокрёнка.» Всё понятно, не правда ли? Это косвенное свидетельство в пользу гипотезы о восприятии значений: оно показывает, что мы способны воспринимать грамматические значения как таковые, отдельно от лексических. Всякий, кто занимался латынью, подтвердит: если эта способность – к восприятию значения – хорошо натренирована, то любая фраза, даже состоящая из лексически незнакомых слов, поддаётся пониманию, а если нет, то перевод превращается в пытку.

Вернёмся к нашей – несомненно, удачной – попытке произнести фразу «я сегодня в прекрасном настроении» так, чтобы она выражала противоположный смысл: настроение у меня хуже некуда. Благодаря чему она удалась? Благодаря тому, что мы, сохранив в неприкосновенности лексический и грамматический смысл фразы (область собственно значений), придали ей совершенно иную эмоциональную окраску (область эмоций). Мы сделали это при помощи интонаций и мимики. Так как же можно – как это делают структуралисты – называть интонации и мимику неязыковыми явлениями, если они способны кардинально менять содержание высказывания? Не-грамматическими – да, но не-языковыми?

Другой пример в пользу гипотезы о значениях и эмоциях как двух различных сферах восприятия – это их нарушения. Тональная афазия блокирует восприятие эмоций, оставляя в неприкосновенности восприятие значений (лёгкая степень – неспособность понимать оттенки эмоций, нечувствительность), семантическая – наоборот (лёгкая степень – неспособность понимать шутки, основанные на игре слов, которая есть, по сути, игра понятий).

Однако откуда у нас способность к восприятию эмоций и значений по их звуковому, визуальному или тактильному выражению? Конечно, она приходит с опытом. (Как и способность к любому восприятию вообще: оно не даётся нам само собой, мы учимся ему!) И чем богаче и разностороннее этот опыт, особенно в детстве, тем сложнее и дифференцированнее не только нейронные сети в соответствующих участках коры головного мозга, но и связи между корой и нижними отделами мозга: а именно сложность, комплексность и интенсивность этих связей играют важнейшую роль в любом обучении.

Таким образом, перед нами уже три уровня восприятия: физический, уровень восприятия эмоций и уровень восприятия значений.

Однако и это не всё. Вам случалось узнавать по звуку шагов, кто идёт по лестнице? Не просто в каком настроении, а именно – кто? Способны ли вы – или знаете ли вы людей, которые способны, впервые услышав произведение, сказать, кто его написал – Гайдн, к примеру, или Боккерини? А многие могут по маааленькому фрагменту картины отличить Репина от Коровина, и уж тем более Мане от Моне. Или не говоря уж: по целой – хотя бы и не виданной прежде – картине. Имея опыт в чтении, вы без труда отличите, какое из двух совершенно новых для вас стихотворений принадлежит Слуцкому, а какое – Бродскому. Какое – Йейтсу, а какое – Одену. Графологи, видя только почерк, рассказывают удивительно точные подробности о – внимание! – особенностях личности писавшего. А кто из вас не подходил тихонько сзади к знакомому – а лучше к любимому! – и не предлагал угадать, чьи ладони легли ему на глаза? О более интимных прикосновениях я уж и не говорю – кто, когда и кого может спутать с другим и с другой? Всё это демонстрирует нашу способность воспринимать личность человека по её проявлениям. Мы видим, слышим, осязаем нечто — и тут же воспринимаем того, чьи это проявления.

Одна из главных задач книги Оливера Сакса «Человек, который принял свою жену за шляпу» – доказать, что в данном случае имеет место именно восприятие. У одного из персонажей книги (описывается реальный случай из практики автора) было весьма своеобразное нарушение зрительного восприятия: он «видел деревья, но не видел леса»; отдельные проявления личности человека – голос, внешний вид, характерные прикосновения – которые он прекрасно воспринимал, не складывались у него в картину целого. Он не воспринимал личности собеседников или знакомых. Свободные от такого нарушения, мы принимаем способность воспринимать при помощи коммуникативных чувств личность другого человека как что-то само собой разумеющееся, но забываем, что эта способность развита у нас гораздо хуже, чем могла бы и чем хотелось бы. Мы невнимательны друг к другу. Ладно уж, не можем отличить Боккерини от Россини или здание, построенное Шехтелем от построенного Щусевым. Но есть ведь и другая сторона: способность к тонкому и глубокому восприятию личности дарит нам возможность помогать друг другу, понимать друг друга, уступать – или ни в коем случае не уступать, способность не сдаться тоже важна! – друг другу. Вершина пирамиды восприятия – способность к восприятию личности – является, в свою очередь, фундаментом человеческого общества.

Ближе к телу

Хорошо, но ведь у нас тут книга об изучении иностранных языков. Как мне сказали на одном семинаре в Ельцин-центре: «Мы тут всё играем, движемся, рисуем – а когда же про язык-то будет?»

Про язык.

С чем связаны бесконечные неудачи в обучении иностранным языкам – и в освоении иностранных языков? Прежде чем отвечать, я хотел бы эти неудачи классифицировать. Неудачи бывают двух разновидностей, и неизвестно какая из них неудачнее. Первый случай – это когда человек бросает учить язык, потому что не получается или когда застревает на самом примитивном уровне ломаного языка и не в состоянии продвинуться дальше. Но есть и второй случай, и мы уже упоминали о нём в нашей книжке. Может быть, ещё хуже, чем совсем не выучить язык, – это щеголять знанием его, не читая на нём поэтической литературы, романов, рассказов, стихов, не чувствуя языка, не зная его красоты. А таких «знающих язык» сейчас подавляющее большинство. На мой взгляд, и в том и в другом случае корень проблемы лежит в сфере восприятия.

Вспомните, как устроен обычный учебник, как проходит обычный курс языка. Вас учат выговаривать звуки и воспринимать речь на слух, вас учат лексическим значениям и конструкциям – а где эмоции? Где выразительная сфера?

Нет искусства, игры, озорства, нет любования, грусти, юмора, нет благоговения, торжества, гнева – ничего нет. «Меня зовут Вася» и «у меня есть ручка». Вот и получается, что ручка есть, а написать ею нечего. Авторы пособий и методик будто не замечают, что язык жив, что у него есть душа и дух, что он не сводится к материи и рассудку. Где обучение восприятию и выражению эмоций, где восхищение богатством сокровищницы выразительных средств языка, где умелое введение учащегося в эту сокровищницу и обучение игре на диковинных инструментах, в ней хранящихся?

Нету.

«Где красота? Нету красоты! Где чудотканый ковёр? Нету чудотканого ковра! Поэтому скажут, что у Чуды-Юды не дворец, а что? Убожество! И нет никакого художества!»

Так вот: последнюю главу я посвящаю произведению, в котором всё это – есть. Произведению, в котором язык живёт, прекрасный в своей живости и жизненности – и ученик живёт полноценной жизнью, осваиваясь в живом языке.

Je vous aime, moncier le Professeur!

Признание в любви к учебнику и к его автору

«Nous allons apprendre le français. D’accord? Et pour apprendre le frаnçais nous allons inventer une histoire». Для сотен тысяч, а думаю, и для миллионов, эти обыкновенные французские слова: «Мы будем учить французский. А чтобы выучить французский, сочиним историю», – стали позывными, приглашающими к любимой игре, порогом, за которым – прекрасный мир французской культуры.

Этими словами открывается учебник French in Action, вернее даже не учебник, а, извините за выражение, – учебно-методический комплекс.

Купив или взяв в библиотеке учебник под таким названием, вы эти слова не сразу обнаружите. Сначала как обычно, будет введение (и не одно – это зависит от издания; FIA их выдержал три, и я не исключаю появления следующих, ибо спрос есть); затем первый, вводный урок – весь на английском. И лишь в начале второго урока вы увидите сакраментальное «Bonjour! Moi, je suis le professeur, et vous? Vous etes les etudients! Nous allons apprendre le français.» Вы их увидите – но это не столь важно. Важно здесь то, что вы услышите. Первыми французскими словами, которые отпечатаются сразу и навсегда в вашей памяти станут слова услышанные. Их произнесет седовласый обаятельный профессор (архетипичный французский профессор; как сказал один мой студент: «Он очень харизматичный») с искорками смеха в глазах (архетипичная французская весёлость!), который на протяжении всего курса будет вас то и дело подкалывать (архетипичнейший французский юмор!). Да-да, тот самый Профессор, который и расставил для вас эту ловушку, который приготовил для вас этот французский обед, сервировал стол, распланировал путешествие – и которому вы теперь попались. Всё. Vous е́tes les е́tudients.