Дмитрий Константинов – Марокканка (страница 1)

Марокканка

ВВЕДЕНИЕ.

Если есть город, который способен перевернуть карманы времени и показаться одновременно древом и фантомом, то это Мехико 1966 года – яркий, добрый, слегка смеющийся над собой. В год, когда по улицам ещё гуляют запах какао и жареного кукурузного теста, когда кинофильмы щедро стучат по дверям домов, а музыка держит ритм под небом, в котором ветер пахнет солью и лимоном, Мексика улыбается миру, как бабушка, нашедшая старую записную книжку, где в каждой записи – обещание чуда. Таков этот год: он не спорит с будущим, он относится к нему как к другу, который принес с собой не тревогу, а мелодию, не сомнение, а цвет.

Особенно же улица и воздух вокруг Койоакана – района, который можно обнять взглядом и неотступно помнить после расставания. Койоакан в 1966-м напоминает большой чайный сервиз, где чашки не просто держат чай, а рассказывают сказки: о Фриде и Диего, о художниках, поэтах и студентках, которые учились жить большими глазами. Этот район – чарующая витрина братства города, где старые дворики утопают в лавандах и легендах, а каждый дом держится на девизе: мы не забываем прошлое, мы подбадриваем будущее улыбкой. Здесь камни на тротуарах помнят шаги времен Портного, Мадридского шика и мексиканской песчинки, и каждый шепот, какой бы простой он ни казался, превращается в маленькое чудо.

В начале романа воображение можно было бы увидеть Койоакан как храм, построенный не из камня и стекла, а из света, тепла и детских голосов. Парадные фасады домов, окрашенные в оттенки испещрённой лазурью цементной ночи, кажутся сценой, на которой каждый день ставит свой спектакль: и художник на площади, и продавец зелени у ворот лавки, и старуха, что шепчет молитву над сковородой, и юноша с гитарой, у которого в руках не струны, а карты будущего. Здесь, в этом благотворном кругу, язык города звучит как смех детей, как звон монет в ручках старого колена вдовы, как молния, которую никто не боится – потому что молния, если она и сверкает, то делает мир ярче.

1966 год в Мехико – это фестиваль солнца и людей, которые не дают себе забыться в серых буднях индустриального роста. Экономика растёт, улицы заполняются тротуаром нового времени, и пусть световые коридоры города подсказывают, где начинается метро и где заканчиваются мечты, в душе Мехико остаётся нечто тёплое и устойчивое: любовь к цвету, музыкальная искрящаяся щедрость, вера в то, что искусство может сделать повседневность похожей на сказку. В этом годе каждый вечер приносит новую сцену: на углу кафе крутится граммофон, из кафе льётся аромат жареных семян и карамелизированной фруктовой кислинки; в парке поют птицы и музыканты, собирая людей в круг, и каждый круг – это маленькое откровение: мир не слишком велик, чтобы не вместить в себя счастье.

А теперь – Койоакан. В этом районе, где садятся облака и где аллеи мать-Город приспосабливает под музыку, жизнь идёт ровно и доброжелательно, как человек, который нашёл в себе мужество улыбаться даже после дождя. Площадь Игнасио, невозмутимо молчаливая, пускай и не без лукавства, хранит в своём центре старый фонтан и лавки, где продавцы поют так громко, что слышно за квартал – будто город сам подсел на их голоса. Вокруг – дома, улочки, маленькие дворики, в которых каждый камень помнит наука от древности и любопытство современной ночи; и если подойти к дому с синей дверью, то можно почувствовать, как изнутри выходит мир, где Фрида и Диего рассказывают нравы, но делают это без злорадства, чтобы не испугать молодость, которая только учится жить и любить.

La Casa Azul – синий дом – на глазах превращается в храм памяти. Здесь время играет в прятки: сегодня Великая Материя, завтра – маленькая кукла в углу, вчера – тихая улыбка Фриды, которая говорит: мир велик, но любовь к людям ещё больше. В Койоакане этот дом живёт своей собственной жизнью: стены дышат, окна слушают разговоры за перекрёстком, а садик за домом – не просто кустарник, а источник света, из которого вырастают цветы-очарования. Годы идут, лица меняются; но дух дома остаётся тем же – нежный, дерзкий, смелый, как слово, которое еще не родилось, но уже пахнет судьбой.

Музыка здесь – не шум города, а постоянный гул, который разговаривает с сердцем. В кофейнях звучат разговоры о поэзии и кино, о картине, о революции мелочей: о том, как одна мысль может сменить направление жизни, как один луч света может разбудить в человеке сказочный талант. Вечерами по улицам ходят музыканты с гитарами и саксофонами, и их мелодии не разделяют людей на богатых и бедных, а собирают их в одну дружную семью, где каждый – гость, и каждый – хозяин. В моду приходит яркость цветов – фасады домов, как палитра художника, становятся сочнее, чем когда-либо: и красный, и лазурный, и зелёный, и оранжевый, и все вместе – как радужная мысль, которая наконец нашла язык.

Идёт разговор о будущем с детской прямотой: Иван из соседнего дома мечтает стать архитектором, чтобы возвести в городе новые коридоры света; Мария – студентка, которая читает стихи у стены музея и мечтает о мире, где каждый будет знать истину не с лекций, а из жизни, из запаха хлеба, из улыбки торговки, из рассказа старого кузнеца. В 1966 году Мехико улыбается не потому, что ей так хочется, а потому, что её дороги привели туда людей, которые умеют видеть чудо в обыденном, умеют слышать песню там, где другие слышат только шум. И именно поэтому Койоакан становится не просто районом, а легендой – местом, где память держится за будущее, где прошлое не цепляется к горлу, а красоту прошлого мы превращаем в надежду на завтра.

Если заглянуть в окна домов Койоакана в эту весну и лето 1966 года, можно увидеть сцену, будто из-под крыш ласточками вылетают истории. Истории о благодарности и смелости, о дружбе и заботе, о том, как люди, соединённые общей культурой и общими мечтами, способны превратить город в большой дом, где каждое сердце – гостеприимная комната, а каждый смех – открытая дверь. В таком свете Мехико становится не городом, а большой живой книгой, где страницы пахнут шоколадом и дождём, где строки написаны солнцем, дождём и человеческим теплом.

Так начинается роман о Мексике 1966 года – с обрамлениями Койоакана, с дыханием старых улиц и новыми тенями на стенах, с обещанием того, что красота мира ещё не исчерпана, что чудеса остаются повсюду там, где живут люди, которые умеют смотреть на мир не через призму тревоги, а через линзу доброты и смеха. Здесь, на этом перекрёстке прошлого и будущего, в этом сияющем уголке города, начинается история, где праздник и милость соседствуют с разговором о великом – и где каждый герой, каждый прохожий, каждый хозяйка лавки и мальчик с гитарой – часть одной великой легенды о Мексике, которая, как учит она сама, не забывает, как держать в руках счастье и как делиться им с теми, кто идёт за ней по улице.

ГЛАВА 1. ИНОСТРАНЕЦ.

Суббота воскресла в Койоакане не обычной музыкой, а чем-то близким к молитве судьбы: пахло какао и жареной кукурузой, заоревшими барабанами мулатов из соседних лавок, и воздух дрожал будто смазанными нитями стекла, по которым проплывает солнце. Улица, где лавки спят под навесами из тропической зелени, где окна насквозь смеялись над прохожими, казалась местом, где время не спешит, а расправляет плечи и улыбается. Именно в этот тихий воскресный день в Койоакан вошёл человек, чьё имя для многих прозвучало бы как штемпель на документе эпохи: Константин Семёнович Филатов, русский журналист тридцати лет, который приехал не за хлебом, а за словом – тем словом, что способно показать миру не только мишуру событий, но и их тень, которая нередко требует освещения не столь ярким солнцем, сколько лезвием слова.

Внешность у Филатова была почти театральной. Рост – средний, но с тем зарядом уверенности в спине, будто он носит на плечах не рубашку и жилет, а целую систему вопросов к миру. Волосы тёмно-русые, чуть взлохмаченные, словно после ночи в вагоне поезда, где колёса поют себе песнь, и никто не может точно сказать, где начинается сон и где кончается дневник. Лицо – ровное, без выдающихся черт, но глаза – холодные и внимательные, цвета стали, в которых таится ледяной взгляд наблюдателя: будто в них кто-то держит маленький фонарь, освещающий каждый жест и каждую мысль, пока другие лица плывут в потоке. Нос прямой, чуть вздернутый кверху, рот – тонкий, но умеющий обвенчать слова улыбкой, которая редко бывает без маленькой лукавости. Под глазником – след от бессонной ночи и нескрываемого любопытства: в глазах Филатова всегда живёт тот огонёк, который предупреждает: «Я пришёл не спорить, я пришёл увидеть, записать и понять». На плечах – куртка тёмно-оливковая, в карманах – блокнот с неровной кожаной обложкой, карандаши, пара ручек и старый диктофон, который порой мычит как старый кот, но всё же записывает правду, пусть и не всякую.

Он прибыл в Койоакан, как и полагается большому репортеру, не на одном месте, а с багажом мыслей, который едва не свалился бы с плеч, если не держался бы за руку его характера. Вещи он носил в небольшом коричневом портфеле, который пахнул печатью прошлых поездок и местами – новой адресной лентой: меню жизни и встречи, которые ещё ничего не решали, но уже притягивали к себе будущие страницы. В первый же день он остановился в маленьком отеле, чьё имя в коридоре звучало как шёпот чужих секретов – простое и надёжное место, где стены помнят звуки голосов, ещё не забывших свои роли. В полумраке хрипло шуршал старый пыльный ковер, который боролся за каждый шаг, и где-то за окном шелестели пальмовые ветви, будто стены хранили за собой не только кирпич и штукатурку, но и историю, в которую можно было нырнуть без риска потеряться.