Дмитрий Конаныхин – Жизнь Гришки Филиппова, прожитая им неоднократно (страница 11)
Родители входят в мою комнату. Мамины глаза странно сверкают, отец какой-то удивительно хитрый. Знаю я этот взгляд. Сейчас начнет подначивать, как только мы, Филипповы, умеем.
– Гриш… Вот, мы тебе хотели на день рождения. Посмотри. А ну, хватит. Хватит дуться, я сказал. Иди сюда, сынище. На, держи.
Я держу в руках новенькие узконосые ботинки и синюю рубашку. Недоверчиво нюхаю кожу ботинок. Австрийские. Вишневые. Руки дрожат и путаются в шнурках… Впору.
Рубашка – именно такая, как папа рассказывал об их ленинградском студенчестве. Взаправдашняя, такая… стиляжья.
В самый раз. Ох…
Сердце вылетает.
– Вот ты и вырос, сынок, – смеется отец.
– Беги, сынок! – Мамины глаза уже просто горят. – Успеешь.
– Мам… Пап…
– Беги, сыночек. Беги!
Я вскакиваю на школьное крыльцо, дверь обморочно ахает, прыгаю через две ступеньки, второй этаж, третий, учительская, четвертый, надо отдышаться, слышу – Жорка Сырников объявляет «Битлов», как мы договаривались, сейчас…
– Гриша?! – Маргарита заглядывает в мои глаза и медленно поднимает брови. – А… Ну… Ну, да… Иди, Гриша.
И я иду.
Бледные желто-голубые тени смотрят, как я иду.
Иду в самый центр – где мелькают огоньки от кружащегося зеркального шара, где принцессы не знают, как танцевать старый заводной твист, и только одна, новенькая…
Я улыбаюсь и делаю еще один шаг.
Дженни
Знаешь, это очень-очень прикольно – когда на школьной дискотеке тынц-тынц-тынц всякие СиСиКэтч и Модерны которые Токинги, а потом, неожиданно для всех, кроме тебя, Жорка за пультом ставит дорожку, которую ты знаешь с трех лет. Тебя еще с трех лет учили родители, первые твистеры Ленинграда, – и новенькая девочка, она только недавно перевелась в школу, вдруг делает два неуловимых шага, и тут ты вдруг понимаешь, что она сечет ритм и…
И ты идешь через весь актовый зал, и первые школьные танцоры неловко топчутся – они не умеют, это что-то заводное, но старое, и… И новенькая уже что-то тебе кричит в шуме – оказывается, ее родители тоже учили в узел завязываться. И – куда там Цоям! – она аж взвизгивает!
И старая Маргарита Тихоновна стоит за входную дверь актового зала держится, потому что… Потому что нельзя, когда толпа оторопело смотрит, когда привычно прилежные отличники уже, оказывается, не дети – и тебе пофиг на всех! – потому что Женя (ее зовут Женя!) – сходу схватывает ритм, попадает в ритм, давай-давай-давай, Дженни!
…Это потом ты будешь стоять в туалете младшеклассников на втором этаже, будешь смывать кровь из разбитой губы, все будет потом – гудящая башка, шишка на затылке, – улыбаясь до ушей, ты будешь вспоминать, как четко прыгают и вламывают «бэшки», хорошо, что не ногами, – потом ты выйдешь в темный школьный коридор и…
И вдруг тень…
И тепло ее ладоней и запах волос.
И все будет замечательно.
Впервые – в твои пятнадцать лет.
Жора не пришел
– Филиппов!
– Да?
– Сырников не пришел. Ты бежишь «пятерку».
– Но… Но я никогда не…
– Ты бежишь. Все. Честь школы.
Подходит какая-то тетка, английскими булавками прикалывает мне на спину номер Жорки Сырникова. А я не бегун. Вообще. Мне КостьКостыч сказал прийти на всякий случай, так, мебелью, если что – «трешку», для общегородского зачета. А тут – «пятерка» за город.
– Я тебя уколола?!
– Что?
– Мальчик, ты что?
– Что?
– Ты меня слышишь?
– Нет.
– Ты очень странный мальчик.
– Наверное.
А я ночь не спал. Я уже месяц не сплю. Прошлой ночью третья пара в физматшколе затянулась, лязгавший, колченогий (или колчеколесый?) автобус мучительно вонял бензином, поздним вечером каждая раскаленная капля из крана падала кипящей ртутью на воспаленное содержимое моей пустой башки, и еще в субботнее утро КостьКостыч из телефонной трубки со своим «Филиппов, приходи, ты нужен на соревнованиях» – «Но я…» – «Просто побудешь. Для массовости. Я тебя прошу».
Если КостьКостыч просит – а он меня терпеть не может, – значит, что-то случилось.
Значит, надо позарез.
Эх… Но – «Надо, Федя, надо».
– Мальчик!
– Что?
– Как твоя фамилия? Я в стартовый протокол запишу.
– Филиппов. Нет, два «пэ».
– Мальчик!
– Что?
– Ты что стоишь?! Иди на старт!
– А куда?
– Вон, сразу за девятыми. Да не туда! Ты какой-то очень странный мальчик.
– Да.
Я смотрю вслед уходящей физкультурной тетке и вздыхаю:
– Возможно. Пожалуй.
Какое же все-таки потрясное лето…
Лес дышит после дождей, ландыши гудят комариным воем: «М-м-м-я-а-а-со!» Отстаньте, черти, я невкусный, я токсичный, я полночи грыз несходящиеся ряды[32] по методичке…
Сосны дышат. Синее-синее небо. Белые облака. Белыми рядами. Несходящимися последовательностями.
– Ты новенький?
Какие у нее удивительно серо-зеленые глаза…
Глаза цвета бесконечности.
– А?
– Ты что, новенький? Я тебя раньше не видела. Ты из седьмой? Я тебя в седьмой видела.
– Нет. Я в седьмой писал олимпиаду по физике. Или по биологии. Или по литературе. Или по химии. Не помню. Я из одиннадцатой.