Дмитрий Конаныхин – Тонкая зелёная линия (страница 39)

Подполковник прикрыл глаза от слепящего солнца.

Далеко-далеко, под согнутой берёзкой с такой розовой и нарядной корой, что хотелось облизать, по жёсткому снегу прямо в густо заросшую балку плавно спускалась цепочка следов кабаньей семьи. Чернышёв сразу весь обазартился, глаза прищурились и засветились тем особым охотничьим блеском, который так кружил головы самым роскошным отпускницам Геленджика:

– Сейчас я сбегаю посмотрю. Дальше сам пройду – обойду. Подстрелю – так подстрелю, а не получится, пошумлю, на тебя, лейтенант, погоню. Ну, лейтенант, давай, отдыхай. И думай. Думай, Алексей Анатольевич, тебя Партия зовёт помогать справедливость восстанавливать и отстаивать. Думай, лейтенант.

Подполковник перехватил АКМС поудобнее и длинными скользящими шагами стал ловко спускаться в распадок – наискосок, как раз к неприметной цепочке следов, увиденных им с чёрт знает какого расстояния. Но на то она и страсть. Рыбак видит рыбу в любой воде, чует всем собой. Так и охотник сердцем, по самым незаметным приметам понимает, скорее даже верит, что охота будет доброй.

Алёшка стоял, напружинившись, словно часовой, и смотрел вслед Чернышёву. Жевал губами. Цеплял губами твёрдую кожу на губах и кусал. Нервничал. Чёрный полушубок уже мелькал далеко внизу, среди невероятно синих теней леса, куда так рвалось охотничье сердце.

«Финразведка. Приплыли, Алёшка. Это с ментами, да с твердозадыми стукачами, да с ворьём – всю жизнь. Каждое слово за хвост ловить. “Скорость стука быстрее скорости звука”. В точном соответствии с законами физики – в плотных средах звуковая волна передаётся быстрее. Это не то что в газах. Чёрт. И надо было учиться? Справедливость – слово-то какое. Для лозунгов. Или для церкви? Для мирной жизни. А вон в бою за высшую справедливость – какая справедливость? – Алёшка вспомнил автоматы перепуганных, сжавшихся китайцев и внимательный взгляд мужика в плаще. – Думай, Алексей Анатольевич, думай. Что ты Криштулу скажешь? Просто так – взять и исчезнуть? А Боб ведь ждёт. Письмо написал, не забыл. Говорит: “Все ждут нашего Ломоносова”. Черти. Аккуратное, хорошее письмо. Жалко, что Зоська не через Москву улетела. Да-да, жалко, но кто ж его знал, что билетов вообще не будет?.. Да и тянуть нельзя уже. Пора. Это такое дело, что не терпит, хоть тебе мир, хоть война, хоть какая справедливость, а ребёнка зубами не удержишь. Рожаться ему – и всё. Сроки пришли. Как она там? Как?»

Алёшка очнулся, оглянулся и понял, что механически дошёл как раз до того места, где ему показал Чернышёв ждать. Действительно, отсюда, сверху, был виден весь овражек, словно круглая чаша, с трёх сторон окружённая крутыми сверкающими склонами. Плоское дно овражка заросло кустами, смыкавшимися с лесом. Сюда Чернышёв погонит своих кабанчиков.

Было тихо-тихо. Где-то очень высоко над головой еле-еле слышно трубили серебристые ангелы. Заслезились глаза. Всего изнутри колотило. Стоять было как-то глупо. Алёшка грузно, неуклюже сел прямо на скрипучий сухой наст, потом перевесил автомат на грудь, лёг на спину, упёрся галошами в снег и улетел серо-голубыми глазами в синее-синее небо. Тёплый тулуп и «абрамовские» валенки были лучше всяких грелок, шапка держала затылок, будто мамина ладонь. Постепенно его разморило на солнышке, он подуспокоился, вернее, новость стала привычной.

«Что, Алёшка, допрыгался? Вот тебе и “Баба Лина” и “Бопа Лула”. Прыгал-прыгал, учился-учился и доучился. И что выбрать? Как жить, каким жить? Вот что они скажут? Что скажет Князев? Ну, если узнает? Ведь ничего не скажет. Промолчит. Или вежливо пожелает “всего наилучшего на новом поприще”. Он умеет – одним коротким взглядом. Отец, мама, папа Вася, мама Тася. Они как посмотрят? Переродиться? Ради чего? Взять и другим человеком к ним явиться – серьёзным, солидным. “Поймите”. Поймут?

Волкодавить, брать за горло или оленем вперёд бежать, надеясь добежать туда, где фиолетовая высота? Горло волкодавам подставлять? Или самому летать… Туда – в фиолетовое небо, как в энциклопедии, помнишь? Игрушечный красный самолётик: “11 000 м, высота полётов авиации”. Ещё выше – маленькая серебристая капелька стратостата, оторвавшегося от Земли в космос. Полярные сияния. В руках шелестит папиросная бумага, чудесным образом не вырезанная на цигарки предыдущими поколениями школяров, библиотекарша Зинаида Захаровна смотрит внимательно – книга дорогая. А руки в цыпках, с обгрызенными ногтями книгу держат и дрожат – такие слова, как колдовство: тропосфера, стратосфера, мезосфера, ионосфера…

Вены, голубые жилки на животе – там ребёнок. Вот где колдовство – как ребёнок зарождается. Жизнь. В Зосе – ребёнок. По глазам – наискось – кульманы, белые листы ватмана, осевые линии и косая штриховка металла. Разрезы. Живот тоже режут. Могут резать. Что с температурными мостами делать? Не хватает, ох, как не хватает нормального уплотнителя, чтобы держал водородные и гелиевые температуры. Бум! Это коленка. Бамс!! Смеётся Зося – это попа ребёнка. Девочка? Или мальчик? Зося-Зося, как же ты смотреть на меня будешь, да, знаю, всё понимаю, всё примешь, но.

На самом деле, что же думать? О чём? Как это – всю жизнь доверять и клясться – всей молодостью, что горы сверну, сделаю всё, о чём мечтаем, мечтали, а тут – бац! – “Вы нужны не просто Родине. Вы нужны Партии”. Справедливость. Какая она – справедливость? Подбирать слова? Думать, что говоришь, вместо того, что говорить то, что думаешь. Так? Дальше-то что? Или здесь? Здесь оставаться? Остаться? Нет, серьёзно, остаться? А что, здесь тоже люди живут. И хорошие люди. Вон их сколько. Живёт же Гурьев. Ну да, один, но какой дядька! Настоящий. Честный, замечательный, слишком честный. Да… Или вот Марчук. Преданно, восторженно, по-другому не скажешь, любит жену. А ведь контуженный с войны, виду только не показывает, болит ему ежечасно – Красный шепнул. А на Фибролите – разве не такие же люди живут, как в Залесске? Да всё то же самое. Или махнуть после демобилизации, удрать? Ведь не выпустят. Всё равно догонят. Ох, не знаю.

Вот только. Мечта. Мечта, будь она неладна, это же как честное слово – ведь поклялся себе, что сделаю, что будет всё хорошо, с Криштулом договорились – запустим мы красавицу к Луне, сделаем же. Сколько сил положено! Это же на разрыв души, до вскипания мозга – как же Сова колени Преображенской целовал, а ведь взрослые люди, но на него не смотрели, знали, что не заложит…

Коленки… Коленки – это здорово. У Преображенской круглые коленки. У Воробейкиной? Не знаю. Наверное. У Томы? Не помню. Как так? Уже забыл. Это же семь лет. Ну да, седьмой год. Ни слуху ни духу. Наверное, круглые. Забыл. Не целовал же. Лучше всех запоминаешь целованные коленки – или недоцелованные. Глаза карие. Глаза голубые. Как небо, где ангелы трубят. Разноцветные – Зосины».

Солнце светит алым сквозь закрытые веки. Жёлто-синие радужные вспышки прямо в горящий мозг. Геометрические узоры. Чуть двинуть зрачком, чуть подумать – своя картина сумасшествия, случайная и предопределённая. Психика такая. Фосфены. В «Науке и жизни» статья была. Мозг так устроен. Легче в космос заглянуть, чем в мозг. Легче других учить, чем себя понять. Легче в бой послать, чем самому себе – один на один, когда никто не видит, не слышит, не знает – правду сказать. Ещё бы! В себя заглядывать – это как в пропасть падать. Это такой страх, что преодолеть могут только подлецы, фанатики, сумасшедшие или влюблённые. Этим особенно некогда… Открыть глаза – всё вокруг становится зелёным-зелёным – как в детстве. Бирюзовое небо, морские волны сугробов, зелень ветвей и сладко шепчущий на ветру малахит леса. Всё светится изумрудными радугами – от чёрно-синего провала неба до салатово-лимонного ветра, облизывающего щёки.

Алёшка Филиппов дремал на краю овражка, ждал Чернышёва, думал о Зосе, о себе, о жизни и слушал, как под ним медленно гудит и поворачивается земной шар.

3

– Ну наконец-то! Боже ж ты мой, Зосечка! Зосечка, боже! – тётя Козя бросилась на шею дремавшей Зосе. – Зося! А мы ж тебя полчаса уже везде ищем, по всему Борисполю бегаем! Ты что же, не слышала объявления? Валентин уже у дежурного был, – Казимира улыбнулась Валентину, явно гордясь. – Такая суета, беготня! Ты извини, мы сразу не смогли приехать – Валентин только в час ночи вернулся с совещания, пока дозвонились, пока машину вывели из гаража, пока доехали, ты же пойми, Зося, у Валентина такая работа, что так просто нельзя, знаешь, ванитатус ванитатум, да. Господи, как я рада, что тебя поймали, нашли!

– Да-да.

Зося совершенно отупела от усталости, пропитывавшей каждую клеточку тела, и того характерного спокойствия, защищающего беременных в самых тяжелых ситуациях. Да и пять минут успела поспать – только глаза сомкнула в зале ожидания, как приехали Казимира с Валентином. Слишком долго ждала. Устала донельзя. Уже привычно болело внизу и очень отдавало в спину. Надо было на такси поехать. Но неудобно – уже ж позвонили. Из самолёта. Когда выходила на трап – командир самолёта, седой дядька, так хвалил, что дотерпела, да. И девочка-бортпроводница в щёку ж поцеловала.

И парень-бортпроводник. Смешной. А какой хороший мужик Игорь! Акушер, свой телефон ленинградский оставил. Какой-то потерянный. Одинокий, наверное. Добрый, надтреснутый какой-то. Да-да, лучше потерпеть. Дотерпеть, перетерпеть. Дольше же ж терпела. Ещё капельку. Совсем же чуть-чуть. Хорошо, ребёнок спал. Спать-спать-спать… И ещё сыру очень хотелось. Такого золотистого сыру. Чтобы молочной слезой. Такой запах, такой мираж, слюна в горле. О чём Казимира говорит всё время?