Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 6)

– Тебя если погладит какая-нибудь девочка, ты тоже замурлычешь.

– Давид, я готов мурлыкать. Я люблю мурлыкать сытым. Но голодным мурлыкать – нет. Сколько на твоих?

– Четверть первого. А сколько в твоих?

Сашка методично вывернул карманы, складывая бумажки и копейки в кучки. Звяканье монеток заполняло коридор медной капелью. Худощавый Давид, прикрыв пушистые серые глаза, внимательно следил за подсчётами друга.

– Семь рублей, – прижимистый Сашка аж скривился от расстройства. Родительские деньги куда-то и почему-то испарились быстрее, чем он рассчитывал.

– А копеек сколько, Шура? – Давид ласково положил тяжёлую руку на плечо друга.

– А что копейки, Давид? Что копейки-то?

– Копеек сколько, ты, буржуй? Колись.

– Ну-у-у… Семьдесят девять. А что?

– Ничего, Шура. Три копейки трамвай. Ты представляешь, сколько увлекательнейших поездок по достопримечательностям города-героя Ленинграда мы можем с тобой совершить на наши копейки, Шура?

Сашка благоразумно не стал опровергать это вопиющее «наши», поскольку блестящий умница Давид, вечно голодный, худой, весёлый и безалаберно-безденежный по причине исключительной щедрости, был его лучшим другом и никогда не оставлял Сашку в учебных бедах.

– Ну… это… да.

– Именно. Ты всегда у нас правильно думаешь, Шура, – Давид меланхолично следил за высокими «кошачьими хвостами» в полуденной прозрачности небес. – Особенно талантливо у тебя получается подумать как насчёт картошки дров поджарить. Думайте, Шура, думайте. Где б нам с тобой подкрепить наши смертные тела в интересах дружественных упомянутым телам двух бессмертных душ? Шура? Ты куда смотришь так внимательно, Шура?

– Я его знаю, – Сашка внимательно смотрел в окно.

– Лёвчика? Шура, я не ем кошатину. Лёвчик – наше священное животное, как корова в Индии. Это тотем, если тебе так будет понятнее. Шура, я опасаюсь за твоё душевное здоровье.

– Иди к чёрту, Давид. Вон, гляди, на первом этаже.

– Классная у неё грудь. Вижу, Ленинград благотворно повлиял на твоё чувство прекрасного, Шура.

– Давид, ты куда смотришь? А-а-а… Ну да. Да. Очень. Только он сейчас уйдёт.

– Кто?! Это же девчонка. Я её знаю, она с третьего курса. Такая лапочка.

– Давыдыч, тебе только бы о бабах. Гляди, три окна правее лапочки.

– Ёлки-палки… Едят. Вкушают. Пиршествуют… Котлеты! Погоди… Борщ! Нет, старик, ты подумай! А кто этот обжора, так нагло пользующийся женским гостеприимством? Ты знаешь его?

– Угу. В Харькове на конкурсе познакомились. Их пара второе место взяла, а мы четвёртое.

– Старик, ты о чём-то таком проболтался, о чём я тебя ещё поджарю на медленном огне по всем рецептам святой инквизиции. Но главное сейчас не это. О! Гляди! Уходит. Валим вниз, он нам нужен живым!

Давид и Шура, вдумчиво голодные второкурсники с кафедры физики глубокого холода, ссыпались по лестнице индейскими прыжками через пять-шесть ступенек, но по двору прошли лениво и таким курсом, что как бы и очень даже мимо девчоночьего корпуса. Их расчёт был безупречен. Там-то они радостно и тепло приняли в свои объятия только что очень вкусно пообедавшего «аппаратчика» Кольку Зинченко, первокурсника «пищёвки», кафедры пищевых холодильных установок и аппаратов.

– Привет, старик! Как дела? Сколько лет, сколько зим!

– Зд… Здрастуйте. А ви хто?

Давид внимательно посмотрел на Сашку. Сам Торквемада, будь он свидетелем беседы, вне всякого сомнения, поставил бы Кириллу памятник из чистого золота за такой убийственный взгляд. Но оставим в покое мятежный дух Великого Инквизитора и вернёмся к нашим друзьям.

– Колька! Старик! – заторопился Сашка, понимая, что жертва ускользает. – Харьков, республиканский! Гопак, Киев, второе место. Румба, Днепродзержинск, четвертое. Ну?!

– Республиканский! – восторженно подхватил с ходу врубившийся Кирилл, сияя улыбкой, как Гагарин с Фиделем вместе взятые. – Киев-Днепро-феликс-румба-гопак!

Лицо Кольки медленно сменило выражение с хуторянско-недоверчивого на селянски-хитрое. Будущие физики с нелёгким сердцем отследили эту перемену.

– Точно. Ти… Ти – Васильцев. Гарний танець.

– Васильков. Мы з Мелитополя були, а ви – ви ж так гарно гопака садили, але ж судьи були, ну, це ж ясно якi.

– Товарищи украинцы! – Давид понял, что беседа двух малороссов в Ленинграде может стать не менее обстоятельной, чем в гоголевско-петербургские времена, и решил вмешаться. – Товарищи! Друзья! Сердце обливается мёдом при виде встречи побратимов по гопаку и румбе, я даже и не знал, что мой друг обладает такими талантами, не менее блистательными, чем ваши, Николай, однако со своей стороны смею заметить, что в настоящий момент мы, Николай, твои новые и, прошу заметить, очень хорошие товарищи, имеем честь обратиться к тебе с неотложной просьбой, не терпящей ни секунды промедления!

– Що? – Колька натурально обалдел от Давыдовых витиеватостей, от которых всегда млели сердца аспиранток Техноложки.

– Коля, выручай, – перевёл Сашка. – Вторую неделю на мели. Денег – ноль. Четвёртый день на помадках с килькой. Натурально дохнем, друг.

– Именно, Коля. Можешь выручить? А мы твою помощь, выраженную в калориях, жирах, белках и углеводах, учтём и не забудем. У тебя ж теормех и «там моя могила» впереди.

– Ребята! Извините, но у меня тоже денег мало, я себе рубашку купил, вот, сам жебракую… Как это?

– Побирается он, – хмуро резюмировал Сашка.

Но Кирилл не сдавался.

– Милый мой Коля. Нам не нужны твои капиталы. Кстати, где рубашечку оторвал? Симпатично (Колька красовался в тёмно-синей шёлковой рубашке, по которой полосками шли мелкие карточные масти). Ты лучше подскажи, как бы нам познакомиться с теми прелестными созданиями, которые так щедро и милосердно накормили тебя котлетками?

– И борщом. И пирожками, – Сашка нервно сглотнул.

– З дiвчатами? – «аппаратчик» Колька почесал затылок и тяжело задумался (эта секунда растянулась для «физиков» в нечто неопределенно-длительное в точном соответствии с теорией старика Лоренца). – Можно.

– Шура. Шура, запомни это мгновение. Шура, ликуй! Коля, скажи… Да, кстати, мы невежливы. Я – Кирилл Давыдов, можно Кирилл, можно Давид, можно Давыдыч. Шура, он же Саша, он же Василёк, он же Скупой Рыцарь… Ой! Да не дерись ты, олух! Я ж любя! Чёрт толстый! Вот. Так вот. Я – Кирилл, он – Саша. Мы с Глубокого Холода, с «единицы», второй курс, группа Х-12. Очень приятно, Коля. Коля, давай перейдём к практической реализации нашего соглашения.

– Що? Что? – Коля весь ходил ходуном – с такой энергией Кирилл тряс его руку.

– Познакомь с девочками, Коля, – вмешался Сашка. – Давид, хватит. Отпусти его. И так напали.

– «Пуля дура, штык молодец!», «Солдат таков – встал и готов!» Мы по-суворовски, Шура. Коля, спасай.

– Ну, ладно. Ждите. Там на вахте Розалинда Теймуразовна, вы не очень-то. Скажу, что к двоюродной сестре. Зовут Светлана. Светлана Мельниченко, запоминайте. Первый этаж, комната 112. Если удачно, я рукой махну. Ну… если неудачно, выйду. Если понравитесь, девчонки её подмажут.

– Если понравимся?!

– Если понравитесь. К ним уже пытались лезть какие-то. Девчонки, если что, могут и накостылять. Спортсменки.

– Спортсменки. Первокурсницы… – промурлыкал Кирилл. Его серые глаза загорелись голубым светом. – Иди, Коля. Лети, голубь, лети. Ну что, Шура, попробуем изобразить умные и скромные лица лучших друзей девушек?

На счастье комбинаторов, дверь девчоночьего общежития приотворилась, и навстречу выполз изумлённый своим обжорством Лёвчик. Возвращаясь из женского в мужской мир, кот мужественно волочил брюхо по ступенькам вниз, когда его подхватили под пузо сильные руки. Кот тревожно стиснул челюсти, не желая расставаться с обедом, поэтому даже не мяукнул. Картина была идиллической – два приличных молодых человека посреди чистого двора нежно гладили пушистого котика (для верности держа того довольно крепко).

– Тяжёлый какой. Кил семь, – Сашка покачал на руках обречённо обвисшую зверюгу.

– Шура, – прошипел Кирилл с нежной улыбкой, – эта скотина только что слопала не меньше килограмма вкусной и полезной пищи, которая могла бы стать нашей. Так что он умнее нас, Шура. Обратный пример эволюции. Кот – царь природы. Покоритель женских сердец. Внимание, Шура, не расслабляемся, на нас смотрят.

В окне первого этажа показались три прелестные головки. Первокурсницы скептически рассматривали идиллию внизу. Второкурсники приветствовали их церемонными поклонами. Лёвчик было приоткрыл пасть, желая изъявить свой протест, но вспомнил о добыче, поэтому заткнулся. Получились две улыбки и одна кошачья гримаса.

Девичьи головки исчезли.

– Жестокая ирония судьбы, Шура… – начал было философствовать Кирилл, но тут в окне показался сияющий Колька и несколько раз махнул рукой. – Шура, мы спасены! На штурм Измаила! Ваше мурляйшество, не желаете опять прогуляться к девушкам?

Кот отрицательно замотал головой и жалобно выдавил:

– И-и-и…

– Не хочешь, как хочешь. Ладно, блохастый, вали к тёте Нюре.

Если бы Лёвчик не был обездвижен несколькими котлетами, он бы показал физикам «блохастого». Но, оказавшись на тёплом асфальте, он лишь постарался побыстрее убраться со двора, пока его не решили потискать ещё какие-нибудь умники.

– Ну что, Давид? Победа?

– И враг бежит, бежит, бежит! Вперёд, Шура, нас ждут великие дела!

И они, торжествуя, устремились на прорыв бастиона, где неусыпную оборону держала четырёхглазый аргус Розалинда Теймуразовна.