Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 7)

Вдруг большая круглая тень скользнула на освещённое дно, смяла верхние ряды, и непонятность и неправильность этой пляшущей тени встревожила упругий сверкающий рыбий строй – лососи шарахнулись в стороны, начали сталкиваться в тесноте, вырываться, вспарывать дно, бросаться назад. Наконец давление в рыбьей стае достигло предела, и лососи стали выпрыгивать из воды, стараясь выбраться из сутолоки. Свечками взмывали в воздух крупные рыбины, и речные струи разом вскипели…

Алёшка Филиппов не мог оценить буйное великолепие рыбьих плясок. Сложно вообще было что-то оценивать: за шиворот плескала вода, под ногами бился ополоумевший лосось. Алёшка зажмурил глаза и вцепился побелевшими пальцами в края здоровенного корыта для белья, куда четырёхлетнего мальчика посадили старшие братья. Здоровенная рыбина захватила жабрами воду на дне корыта и больно заколотила хвостом по ногам.

Сами же «адмиралы» стояли на краю нагретой солнечными лучами скалы, вокруг которой Сувалда делала лихой поворот, и напряжённо наблюдали героическое плавание младшенького брательника, за которого они отвечали головами и тощими задницами, – Витька Трошин, самый старший, печально известный всей округе как Яктык, и рядом Колька Филиппов – третий по возрасту. Вдалеке, в двухстах метрах выше по течению, на такой же скале приплясывал от напряжения средний брат – Жорка Трошин, запустивший Алёшку в плаванье. Он то посматривал на корыто, которое крутилось на самой стремнине, то тревожно вглядывался в Яктыка, замершего вдали. Жорка трусил и справедливо подозревал, что обычной родительской поркой не обойдётся.

– Як… Яктык, – неуверенно пробормотал Колька. – Что делать?

– Цыц, Жидёныш, не мешай! – Яктык отвесил младшему звонкий, но неболезненный подзатыльник. Он внимательно следил за струями воды, губы побелели, а глаза сощурились зелёным светом, как у рыжего кота.

Яктык не любил ошибаться. Он вообще не любил попадаться, вляпываться и оказываться в положении виноватого. Вся его горделивая сущность восставала против какого-либо сомнения в успехе его проказ и затей. Но оборвать за ночь соседские яблони по всей Речной улице и внаглую торгануть ими с утра на базаре или кинуть банок шпыни с Заводской – это было одно, а вот видеть, как Лёшку сносит предательски вильнувшее течение – то было совсем другое. Яктык, хотя виду не подавал, всей душой любил двоюродного братика, поэтому бесился, нервничал и весь напружинился.

– Якты-ы-ык! Якты-ы-ык!! – ветер донёс вопли Жорки. – Яктык, что стоишь?

– Яктык, ну… Витя, Витя, ну пожалуйста… – Колька уже откровенно заныл, дёргая старшего за рукав рубашки.

– А ну цыц! Тихо! – Яктык зыркнул по сторонам и быстро сорвал с себя рубашку, потянул за край зацепившегося ремня. – А-а-а, з-з-зараза! Твою мать!

Он рванул застрявший ремень. Оторванная пуговица весело зацокала по малиново-серому граниту скалы и упала в нагретую камнем воду. Витькины штаны ещё летели прочь, а его худющее тело – все рёбра пересчитать можно – уже упало в обжигавшую холодом воду. Он плыл хитрыми, экономными сажёнками на самую середину. Сувалда играла с ним – плескала в лицо холодными брызгами, заплетала ноги неожиданными водоворотами, берегла и упруго подбрасывала над затаившимися зубьями подводных камней, будораживших течение.

Бац! Яктык хоть увернулся от здоровенного камня, мимо которого его проносило, но больно врезался плечом. Хорошо, что камень был ленивый и сытый – гладкий, облизанный ледником валун. Обломок гранита точно распорол бы Яктыка. Следующий валун вздыбил течение упругим пузырём, но мальчик сделал два гребка, почти остановился, упёрся по-жабьи расставленными ногами в бока подводного врага, ноги соскользнули, и он сел на валун верхом – не чувствуя боли, холода, леденея только от страха упустить Лёшку. Витька несколько секунд смотрел на шатко приближавшееся корыто, примерился, снова оттолкнулся от покрытого плёнкой водорослей округлого толстяка и скользнул навстречу Алёшке. Витя почти задохнулся, пальцами нащупал шершавый бок старинного оцинкованного корыта, какую-то долю секунды, неожиданно для самого себя, рассматривал прихотливые сизые лепесточки и звёздочки узора на металле, слегка напомнившего морозные узоры на заиндевевшем окне, подумал почему-то о маме, о Ленинграде… Мысли неслись такой ослепительной вспышкой, что захотелось спать, но что же он?! Закоченевшие пальцы сами схватились за край корыта.

– Привет, старик!

И Алёшка, терпевший изо всех сил, расплакался. Он открыл глаза и посмотрел на старшего брата, которого так любил, как уважал, а уважал, как боялся. Потому что «Витюфа» был для него всем, о чём может мечтать четырёхлетний мальчик, растущий на окраине маленького городка в окружении скал, сосен, бесконечного неба и большой воды.

– Хватит реветь, Лёха! – стуча зубами, цыкнул Яктык.

«Лёха» замер – его впервые назвали по-взрослому. Напряжение чуть спало. Он уже был не один. И… Лёха описался, почувствовал, как попа чуть-чуть согрелась горячей струйкой.

Течение несло их и кружило. Капли блестели на побелевших от напряжения губах Витьки. Алёшка привстал и попытался грести рукой, но корыто сразу наклонилось. Вода, в которой он сидел, тяжело хлюпнулась на одну сторону. Витя еле удержал переворачивавшуюся посудину, но сам опять ушёл под воду, только руки за край цеплялись.

– Сиди! – он вынырнул снова, бешено кашляя, вращая глазами и сдерживая ругань, от этого ещё больше пугая Алёшку. – Тихо ты! Сядь! Замри!

Алёшка опять плюхнулся попой в холодную воду, которая набралась выше копчика. Холодный лосось неприятно скользил по ногам, Яктык продолжал бешено молотить ногами, и корыто медленно уходило со стремнины. Водовороты кружили их, ему приходилось перехватываться, чтобы хоть как-то держать направление к берегу.

Наконец он ударился пяткой о прибрежные камни, попытался встать, но нога соскользнула между камней – и резкая боль пронзила Яктыка электрическим разрядом. Он еле успел вырвать ногу из щели, оттолкнулся, надеясь, что нога не сломана. Вроде нет, хруста не было, но растяжение было, по-видимому, жестоким. Отталкиваясь одной ногой, загребая рукой, Яктык полз по скрытым водой булыжникам, подтаскивая за собой тяжёлое корыто. Он бился и тянул корыто с братом на одном упрямстве – сил уже давно не было.

Рядом раздался громкий плеск – подбежавший Жорка поскользнулся на слизи водорослей, покрывавших подводную часть полого уходившей скалы, и звонко шмякнулся. Но не заплакал – дыхания не было, так быстро он мчался, скакал по валунам и пробирался через ольшаник вдоль берега, пока не увидел захлебывающегося Яктыка и корыто с Алёшкой уже возле берега.

– Я сейсяс! Дерфитесь! – Жорка сплюнул кровь, заполнившую рот. Зубы уцелели, но щека была прокушена. – Фифя, афай уку!

Жорка встал на четвереньки, как-то зацепился за трещину в горячей скале, протянул руку. Брат взмахнул через себя, Жорка поймал его уже вялую руку и потянул Яктыка к себе. Корыто звякнуло о скалу и противно заскрежетало.

…Так их и застал продравшийся через заросли Николенька: Яктык распластался на скале, стараясь согреться, рядом сидел Жорка, озабоченно трогая стремительно распухавшую скулу, Алёшка сидел на корточках, одной рукой придерживая корыто, а другой – ощупывая мокрые штанишки.

– Отцу скажете – прибью, – глухо пообещал дрожавший Яктык.

– Чего? Что? Яктык, что? – переспросил не расслышавший Николенька.

– Прибью! Вот что!

– Да кто ф шнал, фто его так понефёт! – Жорка опять сплюнул кровь. Правый глаз начал стремительно заплывать, щека малиново раздулась.

– Да-а-а… Дела…

Вдруг Яктык почувствовал, как маленькая ладошка легла на голову.

– Витюфа… Витюфа, ты гелой! Я тебя люблю!

Братья отогревались на горячем граните и молчали, уже задним числом испугавшись. Но они старались никак не выдать страха, опасаясь, что Як-тык увидит их слабость и презрительно посмотрит исподлобья. А Яктык лежал ничком на камне, шершавом, словно щека плохо побрившегося старика, терпел боль в кровоточащей ноге и радовался, что капли продолжали стекать на лицо и нельзя было рассмотреть электрические гримасы боли…

Как уже я говорил, братья Филипповы, «Филипповская банда», были известны всей Речной улице и ближайшей округе вплоть до Заводского посёлка, куда Яктык и его друзья собирались подраться с местными. Но я забежал немного вперёд – надо сначала рассказать о том, как «адмиралы» очутились все вместе в Зареченске, и об их несколько запутанном родстве.

Витька и Жорка доводились двоюродными братьями Коле и Алёшке – сыновьям Анатолия Филиппова, покалеченного на войне зареченского прораба, только вот матери у Коли и Алёши были разные – я уже рассказывал о блокадной беде и бессонном чуде, но повторить не грех.

Алёшка, Алексей Анатольевич Филиппов, родился в год Победы, а примерно за девять месяцев до того его мать Александра, вторая жена Толи Филиппова, разыскала и привезла из челябинского детдома Николеньку, эвакуированного из блокадного Ленинграда. Николенька же, Николай Анатольевич, был сыном Толи от первой жены, погибшей в Ленинграде; его приучали любить «новую маму», но он так и не привык, ершился и с готовностью обижался на Александру, чему весьма поспособствовала изредка наведывавшаяся в Зареченск его тётка, Зинаида Трошина, в девичестве Зинка Филиппова, младшая сестра Толи Филиппова. А вот как раз Витька, он же Яктык, и Жорка, младший, были сыновьями Зинаиды.