Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 33)
Почти все разъехались по городам и посёлкам Большой страны; те же, кто остался, постарались забыть – людям свойственно забывать боль или непонятное. Хотя… Хотя, если расспросить стариков о «жидёнышах» или об оркестре Фила Силвера, то, возможно, и вспомнят что-то неуловимое, полувековой давности, далеко ушедшее, вспомнят с болью, сожалением или с глухим удивлением либо улыбнутся лукаво, подмигнут да и промолчат.
Нечего лишнее болтать всяким досужим любопытным чужакам.
Ведь каждому своя судьба достаётся. И дальше жизнь катится довольно просто.
Знакомый нам Яктык, он же Витька Трошин, которого в Зареченске часто путали и называли Филипповым, оканчивал в том году морское училище. В Зареченск он наведывался нечасто; лишь в редкие воскресенья, оторвавшись от бесконечных книг, успевал за утро добраться до городка своей юности, мигом проведать дядьку да братьев своих, а вечером вернуться в общагу, осторожно касаясь губ, до крови покусанных Лидой Тимофеевой, продавщицей универмага, которую зареченская шпана завистливо считала гордячкой и недотрогой. Но красивая Лида справедливо полагала, что жизнь идёт быстро, муж мужем, а Винс – он такой один, поэтому нисколечко не жалела о том, что верное своё сердце да и горячее тело щедро дарила красавчику-курсанту, который мог за несколько минут преобразиться – собрать с пола свою аккуратную, но неброскую одежду, повесить её в шкаф в подсобке универмага, достать кожанку, узкие брюки, австрийские штиблеты, изобразить на голове ураган и за неполных пять часов накуролесить в Зареченске так, что память о его приезде обрастала совершенно уже невероятными подробностями и небылицами.
Коля Филиппов, уже десятиклассник, надежда педагогического коллектива зареченской школы, вырос полной противоположностью Яктыку. Тоже блондин, с правильными чертами лица, чуть полноватый, что лишь говорило о хорошем питании, воспитанный, аккуратно одетый, Николенька и разговаривал очень правильно, округло; его сочинения регулярно отсылали в район и даже в область, а уместные, очень по делу выступления на комсомольских собраниях были такими образцовыми, что на родительских собраниях Анатолий Филиппов хоть и слушал восторги учителей, но после тех собраний больше молчал и пристальней вглядывался в лицо старшего сына.
Алёшка, он же – Эл, самый младший из Филипповых, которого Яктык однажды посвятил в свои музыкальные «дела», успел совершенно отбиться от рук. В полном соответствии с филипповской породой, Эл тоже вытянулся, но был тощ и зво́нок. Свои извечные простуды он перерос, хотя, скорее всего, Алёшку вылечила его единственная любовь – Сувалда. На реке Алёшка пропадал сутками. Он мог сразу после уроков уплыть на рыбалку на весь день, куда-нибудь далеко, умахать вёслами километров за десять-двадцать. Александра постоянно рвалась выпороть сына за такие дела (да сколько же можно издеваться над материнским сердцем!), но Толя Филиппов защищал Алёшку, тайком подкидывал младшенькому денежку на снасти либо сам норовил улучить момент и удрать вместе с сыном, потому что и сам любил рыбачить до дрожи в руках.
Кого я забыл? А, конечно, ещё Жору Трошина, младшего брата Яктыка. Только Жора стал называться Джорджем вместо Жорки Садыкова, верного Яктыкового друга, славного парня и угарного танцора. «Стал вместо»… Странные слова, да? Мне и самому они странные. Жизнь – она такая, многослойная, что ли…
Разве не странно было влюблённому Жорке Садыкову, когда из него выбрызгивала горячая, липкая кровь под ударами «финок»? Разве не странно-легко, волнительно, упоительно-страшно было Штырю вспарывать своего наконец-то попавшегося обидчика?
«Есть закурить, старик? – глаза в глаза». – «Ну, привет, старичок». – «Какая встреча. Где же твоя шпага, гнида?»
И удивление, расплескавшееся в Жоркиных глазах, когда Синий, опытный урка, ударил сзади, в спину, под лопатку слева. Джордж даже на цыпочки встал, когда острие «финки» укусило под сердце. А Штырь ударил в живот. Да так сладко Штырю стало, что член налился, будто баба лизнула. Оказывается, убивать – «слаще, чем целку выебать». И перебрасывали они Жорку с «финки» на «финку», а тот балансировал на цыпочках с каждым ударом, словно танцевал, – лишь бесконечное удивление в глазах: «Ма! Ма! Ма…» – покачивался, слёзы опаздывали, уже не успевали брызгать, жалко так, больно же! А потом боль отступила, мир погас, тело, уже без Жоркиной души, станцевало последнюю синкопу и свалилось к ногам разгорячённых урок, изумлённых своему кайфу.
Рустем Садыков тяжко горевал, поседел на похоронах. «Как лунь», – шептались вездесущие соседушки. Не пил, ничего не говорил, просто замолчал. «Да», «Нет», «Так точно». «Понял». Коллеги майора, почуяв недоброе, вроде и пытались предупредить беду, но… Вот ведь вопрос – долг. Да, долг. И даже совесть. Очень совесть. А справедливость-то где? В чем она – справедливость? Справедливо, когда Жорка в земле, Рустем седой, а шпана – вот она, по «шанхайкам» гуляет? Но ведь – долг… Скорее рано, чем поздно, но успела чья-то добрая душа как бы случайно наведаться к ворам, да только лишь ускорила маятник судьбы. Тяжело качнулся тот маятник, хмуро переглянулись опытные дяди, но решили по-своему. Всего через неделю после похорон Джорджа в городском парке ранним утром нашли физкультурники уже окоченевшего Штыря в запёкшейся луже своей чёрной крови.
Так Славка Штыров лишился старшего брата Сергея. Мать с горя стала менять «отцов» ещё чаще.
Так Винсент лишился Джорджа, лучшего и единственного друга. Новых друзей у него не появилось.
Так перестали появляться в Ленинграде удивительные «рёбра» с непонятно откуда бравшимися горячими новинками – за ними гонялись даже ценители «Золотой собаки». Но барыги лишь разводили руками: «Нет, Ника не было». Ещё года два трясли доблестные чекисты своих стукачей, но след оборвался, никто ничего не знал, да и времена уже были другие.
Совсем другие времена…
Одни успели оплакать и похоронить своего главного бога, другие торопливо успели его предать, третьи, клятвенно памятливые, порадовались и прокляли упыря навечно.
Самые хитрые успели устроиться, залосниться, обрасти жирком.
Самые живучие выплеснулись волной из людского океана лагерей и тихо, незаметно, ручейками и каплями дождей дошли до своих домов. Там и осели, как оседает золотой песок, промытый быстрой заповедной рекой. Так людей процеживает течение времени.
Самые упорные зажгли рукотворное Солнце на планете Земля и запустили звезду по небу, да так, что гром везде пронёсся.
Предатели ещё молчали, вдовы ещё жили надеждами, победители были молоды, а дети их уже успели подрасти.
И надо ж такому было случиться, чтобы четырнадцати лет от роду – и Славка Штыров, и Алёшка Филиппов влюбились – тайно, впервые и безоглядно – в свою одноклассницу Людочку Зильберштейн, белокурую, голубоглазую, стройную, умную, с такими чудесными ямочками, с таким нежным пушком на щеках…
С этого и начнём нашу историю.
Безумная, упившаяся крови, большая война смела Зареченск зловонным огнём, изжевала землю, расцарапала когтями дыры в земле; люди, словно муравьи, перетащили на себе горы злого железа, поубивали друг друга бессчётно да и остались жить дальше перед лицом Бога. Одних похоронили с почестями, других оставили в разбитых блиндажах, поклявшись вернуться, кого-то в спину пристрелили – полна была земля истлевшими мертвецами, разбитым или целым оружием, ну а уж пуль, гильз и прочих осколков было как песка.
Но, как учил Билли Бонс, «мёртвые не кусаются», поэтому «настоящие пираты» Зареченска с малолетства искали штыки и ножи в окопах, в ручьях на месте разбомбленных когда-то переправ или в подвалах старых домов. Черепов и костей не боялись. Слишком много их было – костей.
Были и те, кто предпочитал что-то «погорячее». Но таких «умельцев» никогда не было много – сколько народу подорвалось на трассерах, гранатах, неразорвавшихся минах и зенитных снарядах, беспечно брошенных или засунутых в жаркий костёр, о том знали лишь их преждевременно состарившиеся родители, зареченский патологоанатом или, если везло, врачи и сёстры больницы. Своя пара «героев» была и в школе № 1 – у Ваньки Жарикова был выбит левый глаз и оторваны пальцы на левой руке, только большой остался, а у Кольки Железнова, наоборот, правая рука была искалечена и правый глаз плохо видел. Их иногда называли «зеркальными близнецами». Но так шутили редко. Лишь со зла.
Поколение постарше с «бабахалками» не баловалось. Шестнадцатилетние уже не пиратствовали, а перешли на более серьёзное оружие – шпаги. Вообще, укороченная шпага была символом особого шика – если запалят, мало не покажется никому. Родителей затаскают по всяким школам, милициям и прочим райкомам, на работе пропесочат, следовательно, потом может достаться чрезвычайно жестоко. Но вот если урки поймают без шпаги… Пример несчастного Джорджа, всего один раз, случайно, оказавшегося без верного клинка, был слишком свеж и памятен.
Шпаги, как правило, носили в левом рукаве плаща в специально подшитом чехольчике. Длина и толщина клинка подбиралась такой, чтобы рука могла немного сгибаться в локте – неуклюже прямая рука выдавала трусоватого придурка, погнавшегося за размерами. Таких милиция вылавливала безошибочно. Впрочем, иногда такая повадка спасала – если парень шёл по парку с девочкой, то выпрямленная левая рука могла помочь – приблатнённые проходили мимо, лишь внимательно запоминая.