Дмитрий Колосов – То самое копье (страница 9)
То самое копье…
Судьба человека, о котором пойдет речь, столь причудлива и достойна внимания, что пройти мимо нее невозможно. Впрочем, наше повествование коснется его лишь постольку, поскольку и он соприкоснулся с копьем — соприкоснулся случайно, ничего о нем не зная и не стремясь завладеть им.
Он родился и вырос в дальней северной стране, чья природа, заключенная в лед и в камень, сурова и неприветлива, как и ее обитатели, где речь людей звучит резко и отрывисто, словно клекот хищной птицы, где любая клятва считалась незыблемой, но незыблемой она оставалась лишь до поры до времени — впрочем, нарушить данное слово было делом обычным во все времена и во всех краях света. Земля здесь была подобна мачехе, которая не балует сладким куском нелюбимых детей, а люди были под стать ей — они брали силой все, что могли взять, не знали жалости к другим, но и не ждали жалости ни от кого.
Его звали Харальдом. Позже к его имени добавят прозвище Суровый, но, чтобы заслужить такой почет, ему придется пройти долгий путь.
В далекой северной стране отроки взрослели рано. В пятнадцать неполных лет он встал плечом к плечу со своим единоутробным братом Олавом, прозванным Святым, чтобы выйти на бой против ненавистного захватчика — Кнута Могучего, превратившего Норвегию в вотчину данов. В той первой своей битве Харальд велел привязать меч к его правой руке — он был еще слаб и боялся — нет, не смерти, — он боялся, что ему не хватит сил и он выронит клинок в схватке. Потом, когда ему уже будет пять десятков лет и его стяг будет носить гордое имя Опустошитель стран, он вздумает покорить Англию и выйдет на битву у Станфордского моста — без щита, приказав привязать по мечу к обеим рукам. Из последней сечи ему не вернуться живым, но из первой его вынесли — в крови от полученных ран, но не сломленного духом. Олаву повезло меньше, чем брату, — с ним в схватке сошелся Торир Собака, бывший его вассал, переметнувшийся на сторону Кнута Могучего, и пал конунг под его мечом, но кровь, брызнувшая из раны, окропила убийцу и предателя и излечила того от ран, отчего и стали почитать Олава Святым.
Король данов Кнут был прозван Могучим, но не с меньшим основанием он мог носить и имя Мстительный. Харальд не боялся смерти в бою, но быть зарезанным во сне подосланными убийцами ему не хотелось. Он перебрался в Швецию, но свои встретили его неприветливо, и Харальд направился в Гардарики — страну тысячи городов, откуда открывались пути во весь остальной мир.
Там Харальда приняли более радушно, и он стал дружинником Ярослава Мудрого. В тот же год ему представился случай отличиться — княжья дружина ходила усмирять ляхов, и Харальд показал себя отчаянным рубакой. Так бы и жил он при князе, ходил в походы, ухаживал за маленькой княжной Елизаветой. Но умер Кнут Могучий, и Эйнар Брюхотряс приехал в Гардарики звать в Норвегию нового конунга. И выбрал он не отважного Харальда, а его племянника Магнуса, сына Олава Святого, которому едва минуло двенадцать лет. Пройдет много лет, и Харальд, которому тоже подошло бы прозвище Мстительный, зарежет Эйнара Брюхотряса прямо в трапезной на пиру. Он не умел и не хотел забывать обиды…
Ярослав Мудрый не зря носил свое имя. Ему ни к чему был зять без золота, без трона и без надежд вернуть себе отцовские владения. И понесла судьба Харальда в Константинополь, чудный град Миклагард, где, по рассказам варягов, озолотиться не мог либо трус, либо ленивый.
Харальд не был ни одним, ни другим. В двадцать три года он признанный вожак варяжской дружины при ромейских властителях и любовник императрицы Зои — впрочем, она уже старела, а в любовниках у нее перебывали многие. Он не останавливается ни перед чем — по приказу Зои он травит, словно зайца, мятежного Михаила V, а взяв его в плен, собственноручно ослепляет посреди толпы.
Мудрено ли, что с такими задатками трудно остаться в тени? И его посылают на трудное дело: истребить морских разбойников. Правда, особой воли ему не дают, над ним стоит Георгий Маниак, опытный полководец и умелый царедворец, который удерживает Харальда от явных безумств. Но война в Эгейском море — занятие не прибыльное, зато тяжелое и неблагодарное. Молодой искатель приключений уже собирается взбунтоваться, но тут его отправляют усмирить города Северной Африки, где добыча побогаче и полегче. Доподлинно неизвестно, сколько городов взял там Харальд, но летописцы называют три десятка — пусть это число останется на их совести, главное в другом: оттуда рукой подать до Сикилеи, как называли варяги богатую Сицилию. И ватага бородатых отчаянных бойцов высаживается на ее берегах.
Никто не знает, какими неисповедимыми путями заветное копье оказалось на Сицилии. Однако оно было там. Судьба прихотлива, она спрятала его за стенами города, который стал четвертой, последней жертвой Харальда на Сицилии.
Первый город Харальду удалось поджечь, и, пока его жители спасали свои пожитки, ворота превратились в щепу под ударами боевых секир северян. Горькая участь ожидала и обитателей второго города, не пожелавшего сдаться на милость грозного воителя, что было вполне понятно, так как милости от него никто не видел. Норманны, не сумев взять крепостные стены штурмом, осадили город и потихоньку сделали подкоп. Подземный ход вывел их под пиршественную залу, где отцы города тешили себя вином и насмехались над незадачливыми варварами, спасовавшими перед неприступными укреплениями. Увы, их радость омрачили варяги Харальда — они появились словно из-под земли, часть насмешников перерезали на месте, часть просто оглушили, выпили вино и бросились на тесные улицы, где не ожидавшие беды жители покорно вручили им и свое добро, и свою свободу.
Третий город был укреплен получше — наполненные водой рвы окружали стены, и о подкопе не стоило и думать. Длительная осада тоже не входила в планы Харальда, поэтому он денно и нощно ломал голову над тем, как перехитрить горожан, прятавшихся за укреплениями, словно черепаха в панцирь.
Словно от безделья, варяги устроили однажды состязания в силе и ловкости. На поле неподалеку от ворот они бегали наперегонки, бросали копья, поднимали камни, словом, хвастались друг перед другом силой и ловкостью. Редкое зрелище привлекло внимание осажденных, которые, вспомнив о древнеримских игрищах, собирались толпами на стенах, выражали криками свое одобрение и даже бились об заклад, кто из варваров выйдет победителем. Варвары же, сделав вид, что не желают служить забавой для презренных и изнеженных южан, перенесли свои состязания подальше. Горожане, уже вошедшие во вкус и привыкшие к потехе, разразились возмущенными криками, но делать было нечего — ворота города приоткрылись, и горстка самых дерзких и отчаянных зевак приблизилась к состязавшимся на безопасное расстояние.
На второй день число зрителей удвоилось, на третий — утроилось, а на четвертый в широко распахнутые ворота вышла поглазеть на игры северян едва ли не треть жителей.
И тут Харальд решил, что выжидал достаточно. Вечером он велел своим воинам приготовиться к бою. Каждый из тех, кто добровольно развлекал городских зевак, должен был спрятать под плащом меч. Но ни о щите, ни о шлеме не могло быть и речи, чтобы не вызвать подозрений у сицилийцев. Поутру варяги, как и в прежние дни, вышли на поле, состязаясь в беге, они как бы невзначай устремились к толпе потешавшихся над ними горожан. Когда же расстояние между игроками и зрителями сократилось до хорошего броска копья, Харальд подал знак, зычно затрубили рога, и несколько десятков свирепых воинов врезались в толпу, брызнувшую во все стороны, как брызгает лужа под тяжелым кованым сапогом.
Дружинники Харальда не стали ловить тех, кто пустился наутек, — орел не гоняется за мухами. Они рвались к воротам, за которыми скрывалась столь желанная добыча: золото, женщины, вино. Но в воротах их встретила стража в полном вооружении. Их было больше, они ощетинились копьями, они прикрылись щитами, они пускали длинные каленые стрелы, а у северян были только мечи. Халльдор, сын Снорри, намотал плащ на левую руку и отражал удары вражеских мечей, в то время как его клинок без устали поднимался и опускался. Его уже ранили в лицо, и кровь хлестала изо лба, окрасив в рыжий цвет пегую бороду. Наконец подоспел и Харальд с остальными воинами и бросился в сечу. Стрела сразила его знаменосца.
— Подними знамя, Халльдор! — проревел сквозь шум битвы Харальд.
— Пусть заяц несет твой стяг, трус! — крикнул в ответ Халльдор. — Ты еле волочишь ноги.
Но знамя все-таки поднял. Он был первым и последним, кто безнаказанно обвинил Харальда в трусости. Халльдор, сын Снорри, всю жизнь потом гордился шрамом. И не было у Харальда друга ближе и вернее, чем он.
Город пал, и смех горожан сменился плачем.
Четвертый город сопротивлялся отчаянно. Страх удесятерил силы защитников, и они храбро отражали натиск северных варваров. Наученные горьким опытом соседей, они не поддавались ни на какие уловки. Город был больше и богаче остальных, и Харальд не мог позволить себе уйти без добычи — дружинники теряли терпение и готовы были взбунтоваться.
И вот тогда-то появился монах, непривычно улыбчивый для людей своего племени. Одарив Харальда белозубым оскалом, он спросил: