Дмитрий Колосов – Остров (страница 103)

— Ты в своем уме?! — не веря услышанному, закричал Давр.

— Я? В своем. Что застыл? — номарх повернулся к изумленному таким развитием событий Сбиру. — Убей его!

Убедившись, что Кеельсее не шутит, Давр дико заревел, сорвал со стены боевой топор и бросился на номарха, но дорогу ему преградил Сбир. Стремительно вращая мечом, гвардеец перерубил древко топора и нанес страшный удар. Но Давр не напрасно считался хорошим воином. Каким-то чудовищным, неестественным прыжком он бросил свое тело назад; меч Сбира лишь слегка оцарапал ему правое предплечье.

Теперь в руке атланта тускло блестел верный спутник — титановый меч, сокрушивший не одного врага. Встав в боевую стойку, прижав меч к левому плечу, Давр стал приближаться к Сбиру, искоса поглядывая на Кеельсее, внешне безучастно наблюдавшего за поединком. Удар! Меч метнулся вперед, чтобы снести гвардейцу голову, но тот был настороже. Мгновенно присев, Сбир выкинул вперед правую руку. Брошенный с огромной силой клинок кемтянина вонзился в живот Давра. Атлант покачнулся и рухнул.

— Готов, — констатировал Кеельсее, наблюдая за судорогами умирающего. — Он мне всегда не нравился. Возьми его меч. Он твой. Ты честно заслужил его. А завтра ты примеришь корону номарха.

Над самой высокой башней крепости взвился синий флаг. Увидев условленный сигнал, пиратские корабли подняли паруса и подошли к берегу.

Завтра утром огромный флот выйдет в море — навстречу своей славе, а может, гибели.

Завтра вечером катер великого номарха Кемта Келастиса в последний раз вылетит на Атлантиду.

Интрига подходила к развязке.

Младший жрец бросил комочек ароматической смолы в курящееся чрево треножника. Узкая струйка дыма набухла небольшим облаком, взвившимся под свод храма. Жрец обернулся к стоящим за его спиной Сальвазию и Эмансеру. Сальвазий едва заметно кивнул, разрешая служке удалиться.

Едва лишь они остались вдвоем, Эмансер не выдержал:

— Идолопоклонство, — заявил он и скосил глаза в сторону атланта, наблюдавшего за тем, как мягкие облака ароматного дыма обнимают мраморную голову Земли. Какая-то нехорошая, грубая интонация прозвучала в этих словах. Сальвазий немедленно повернул голову к ученику.

— Для тебя — да. Для нас это память. Его голос был мягок, он звал к примирению, но кемтянин не был склонен к компромиссам. Вчера ночью Эмансера попросили удалиться с тайного совета заговорщиков. Броч сделал это как бы между прочим, но был настойчив. Самолюбию Эмансера была нанесена глубочайшая рана. Кемтянин был раздражен и искал, на кого излить свою желчь.

— Тотемизм! Идолы! И этим занимаются люди, покорившие космос! — В голосе кемтянина звучало презрение. Словно плевок!

— Мы не обожествляем их, — мягко сказал Сальвазий, указывая рукой на статуи ушедших товарищей. — Mы помним о них. Мы обязаны помнить, ибо мы верим в человека.

— В идею Высшего Разума!

— Да, и в идею!

— И что же выше?

— Идея и человек, вооруженный идеей. Они наравне. Эмансер презрительно хмыкнул.

— Чепуха! Человек для вас ничто!

— Да. В том случае, если он не служит идее.

— Идея! Человек! Наравне! Заладил! — со злобой закричал Эмансер. — Да и не верите вы ни в какого человека! Ты же сам говорил мне, что человек не более чем песчинка в бесконечном потоке времени.

— А я и не отказываюсь от своих слов. — Сальвазий потер занемевшую от долгого стояния ногу и, чуть прихрамывая, направился к стоящей у стены скамеечке, сел. После краткой паузы он продолжил:

— Человек есть песчинка в Вечности. Если только он не стремится обуздать Вечность…

— И тогда он вырастет до размера большой песчинки. Песчинищи! — со смехом вставил Эмансер.

— Нет, он остается песчинкой, но оставляет след. И этот след — именно то, ради чего стоит жить.

— Хорошо. Допустим, я подожгу храм Разума и оставлю след в истории. Ведь оставлю?

— Оставишь! — раздался негромкий возглас незаметно вошедшего в храм Командора. — Многие безумцы высекали искру, надеясь, что пожар, зажженный ими, обессмертит их имя. Одни сжигали храмы, другие города и целые континенты, третьи — планеты. След остался, но это черный след, след ненависти, который память норовит исторгнуть. В нем нет веры, а лишь ненависть и похотливое желание жить вечно.

Эмансер хотел возразить Командору, но не решился и спросил:

— Как могу верить я, чью веру убили знания не моей цивилизации, не моей эпохи?

— Да, это трудно, — согласился Командор. — Действительно, ради обретения твоего мозга мы убили в тебе зачатки здоровой веры, заменив их растлением скептицизма. Мы отняли у тебя веру, ничего не дав взамен. Но я был уверен, что ты проникнешься нашим сознанием…

Последняя фраза не была закончена, в ней звучал вопрос. Эмансер поспешил ответить:

— Проникаюсь. — И честно добавил: — Но не очень получается.

— Разные миры, разные эпохи, — задумчиво протянул Командор. — Требуется время, чтобы проникнуться. Ведь что есть вера? То же, что и истина. Существующее и несуществующее. Абсолютное и относительное. Я верю, значит, существую. Но во что? В Высший Разум? Абстрактно. В человека? Мне трудно вообразить его символом веры. Даже идеального. Хотя такой невозможен. Уж слишком он несовершенен и подвержен желаниям и страстям. Пусть даже он укрощает плоть, но это тоже страсть. Страсть борьбы с собой. За себя. Якобы за себя. Это лишь самолюбие и попытка зажечь храм, но с другой стороны. Огнем аскезы. Верить в идолов? В дракона, как халиборнейцы? В Гору-мышь, подобно илюзратянам? В богов Земли? Мардук и Молох, Зевс и Ахурамазда, Кали и Осирис. Они кровожадны, корыстолюбивы, развратны. Как люди, волею судьбы вознесенные на небесный престол. В лучшем случае — слабы. Как Распятый. Но это ли лучше? Они ввергают мир в страсти, они потакают этим страстям, они прощают преступления, совершенные во имя страстей.

Командор сделал краткую паузу, и кемтянин поспешил воспользоваться ею.

— Прости мою нескромность, Великий Титан. Я знаю всех перечисленных тобою земных богов. Но кто такой Распятый?

— Распятый? Это самый страшный из идолов. Это чудовище, возмечтавшее видеть мир слабым и жаждущее обрести силу в собственной слабости. Пройдет много тысячелетий, прежде чем он объявится на Земле. Он будет двулик. Снаружи бел и прекрасен, изнутри черен и ужасен. Он будет неискренен в своих словах и будет совершать шарлатанские фокусы, которые непросвещенные сочтут за чудо, а слова его за пророчества. Он ввергнет Землю в пучину многовековых бед и страданий. Его учение во многом схоже с нашим. Во многом, почти во всем. Лишь цели разные. Мы стремимся к Разуму, стремимся сделать человека мыслящим, жаждем, чтобы он обрел счастье в своем знании. Цель Распятого — дать человеку обрести свое счастье в слабости. Ударили по левой щеке, подставь правую. Сильных духом заставят каяться на смертном одре, обещая кастрированное счастье в посмертной жизни. И они будут каяться! — Тень ярости пробежала по лицу Командора. — Глупцы!

В любой вере слабость и сила. Но куда больше слабости. Именно поэтому мы попытались создать сильную веру, где правят не чувства, а Разум, где поклоняются не идолам, а памяти ушедших друзей. Для вас они боги, незнакомые и далекие, для нас они были друзьями, и это наша вера! Мы курим фимиам пред их алтарями, пред их силой, умом, великодушием, отвагой, их веселостью и беззаботностью, их человечностью. Их коллективный лик сливается в идеал человека, идеал человечества. Вот что такое наша вера! — Эмансер сделал непроизвольное движение. — Ты хочешь возразить мне, кемтянин?

— Нет. Это твое видение веры, и я чувствую, что ты искренен в своих словах. — Эмансер отнюдь не чувствовал этого и был неискренен в своих. — Но я хочу поведать тебе, как видят вашу веру простые атланты: таралы, марилы, ерши — те, что своим трудом создают силу и величие Атлантиды, те, для кого эта вера и предназначена.

— Что ж, это любопытно.

Командор с интересом, словно впервые видя, посмотрел на Эмансера.

— Ваша вера унифицирована до малейшей черточки, слова, жеста. Центр ее — дворцовый храм, куда нет доступа непосвященным. Он порождает много слухов и кривотолков. Таинства справляются в двух сотнях территориальных храмов, посещение которых обязательно. Там стоят статуи Великого Титана, вдесятеро уменьшенные копии той, что на Народной площади. Храмовые служки воскуривают фимиам и поют гимны Разуму. А еще они ведут строгий учет всех тех, кто не посещает храм. И если марил не был в храме более трех месяцев, в дело вмешивается служба нравственности…

— Я знаю об этом, кемтянин. Если ты…

— Я еще не закончил! Ваша вера основана не на Разуме, а на Силе. Вы заставляете поклоняться Разуму… На словах они славят Разум, сильного человека, но на деле они поклоняются статуе, персонифицированному в камне Командору. Они поклоняются тому, что давит на них своей громоздкостью и несокрушимостью. Они верят в ее незыблемость, равно как и в незыблемость установленного порядка. Пока стоит статуя, стоит Атлантида. Вот в чем их вера. Она примитивна и проста. Суть ее в огромном куске мрамора, поглотившем и Разум, и Человека.

Глотая слова, Эмансер закончил поспешную речь. Великий Титан и Сальвазий молчали. Затем Командор промолвил:

— Мы говорили на разных языках, кемтянин. Но сказанное тобой любопытно. Атлантида падет, когда падет статуя. Мани, факел, фарес… Кровавые брызги черного гранита на Народной площади? Что ж, очень даже может быть. Тридцать дней…