Дмитрий Колосов – Конец охоты (страница 27)
— В какой-то степени.
— Разве мой вопрос похож на альтернативный?
— Нет, но я могу дать лишь альтернативный ответ. Я в какой-то степени Арктур, но в остальном не являюсь им.
— А тот, что был перед тобой? Харальд?
— Так же, как и я. В нем есть частица Арктура, но в остальном он не Арктур.
— Я ничего не понимаю!
Великан улыбнулся Шеве:
— Хотел бы я видеть того, кто хоть что-то понимает! Подозреваю, что все понимает лишь он сам — тот, кто сотворил наши миры.
— Выходит, это не ты?
— Нет, но во мне есть его частица. Я его творение, наделенное его волей. Через меня осуществляются его намерения, я воплощаю его силу. И наконец, я есть воплощение его самого сокровенного желания.
— Какого? — не скрывая любопытства, поинтересовалась Шева.
— Рагнарек. Я всегда мечтал понять его суть.
— Очищение?
— Не просто очищение, а рождение качественно нового. Пусть с использованием отчасти старых форм, но такого нового, какого еще никогда не существовало!
Шева задумчиво потерла ладошкой щеку. Она, кажется, начала кое-что понимать. Сначала скиммеры, а потом и Рагнарек — проба Апокалипсиса.
— Генеральная репетиция?
— О чем ты?
— Да так, о своем.
Намерения Арктура понемногу прояснялись. Он собирался затеять грандиозную битву, чтобы испробовать оказавшуюся в его руках мощь. Испробовать не на каких-то скиммерах, а на величине, определяемой временем и пространством, величине пусть не равной Матрице, но сравнимой с ней. И как знать, возможно, в случае успеха он намеревался продолжить свой Рагнарек, перенеся его в абсолютное настоящее. Оставалось выяснить главное — под какой маской скрывается Арктур. Огненный великан не был Арктуром, пусть и имел частицу его души. Харальд? Хотя огненный великан и уверял, что Харальд тоже не более чем творение Арктура, наделенное его волей, но ведь Охотница своими глазами видела, как вспыхнул генный сканер. Да и всем поведением своим — не только обликом, манерами, словечками, улыбочкой, жестами — Харальд как две капли воды походил на Арктура. Но все вышеперечисленное ничего не значило в Отражении, подчинявшемся законам, установленным Арктуром.
Шева поймала на себе внимательный взгляд огненного Сурта и улыбнулась. Да, Арктур задал ей нелегкую задачу. Но у нее было решение, и оно скрывалось где-то совсем рядом. Нужно было лишь понять, где именно находится это «совсем рядом».
— Скажи, почему ты пытался убить меня?
Огненный великан протестующе помотал пальцем:
— Не убить, а заключить в клетку. Это разные вещи.
— Согласна. Но почему?
— Ты послана уничтожить миры, а это воспрепятствует Рагнареку. Моя цель — довести развитие миров до логической точки — до Рагнарека, чтобы затем пошел новый отсчет.
— А почему меня пытался убить Локи?
— Не знаю. Но могу предположить.
— Сделай милость, — предложила Охотница.
— Локи, как и я, — ипостась Арктура. Но если в меня заложена идея очищения, то Локи — хранитель. Ты, наверно, знаешь, что человек, как, впрочем, и мир, частью которого он является, состоит из противоречий. Одно из них проходит по линии разрушение — сохранение. Я в данном случае представляю первую сторону — разрушение, ибо очищение сначала разрушает старое, а уж потом возводит нечто новое. В любом случае речь не идет о сохранении. Страсть к очищению велика, она сильнее всех прочих. Но это вовсе не означает, что она совершенно исключает страсть сохранения. Милосердный самаритянин способен взять в руки нож и обратиться в кровожадного зелота, Тамерлан, беспощадный ко всему живому, был нежен со своими детьми и внуками до такой степени, что смерть одного из них надолго выбила его из колеи. Локи есть та частичка Арктура, которая выражает стремление к сохранению. Он мой антипод.
— И вы оба пытались избавиться от меня.
— Это доказывает, что то общее, которое объединяет нас, — я имею в виду Арктура, — прекрасно понимает, какую опасность ты представляешь.
— А почему ты позабыл о своей вражде сейчас?
Огненный великан улыбнулся губами Арктура:
— Ты не представляешь опасности. От тебя уже ничто не зависит. Ты не в состоянии предотвратить Рагнарек. Это может сделать другой, тот, что стоит за тобой, но не ты. Поэтому женщина с рысью больше не вызывает в моем сердце вражды. Кроме того, Арктур приказал мне не трогать тебя.
— Так ты знаешь, кто он?
— Конечно. Как не знать того, чьей частью являешься?!
— И кто же он?
Шева не рассчитывала услышать ответ и ошиблась.
— Человек, — ответил Сурт.
— И все?
Огненный великан усмехнулся:
— А разве этого мало? Разве мало — быть человеком?
— Немало. Но людей много. Как найти среди них Арктура?
Улыбка Сурта стала еще более щедрой.
— Ты права. Людей много, но вот человека среди них можно повстречать не часто. Возьми факел и ищи человека.
— Это аллегория? — спросила Шева, провожая глазами последний полк, с ликующим ревом уходящий через объятые сиянием холмы.
— Зачем? Это совет. Лишь огню под силу отсечь истину ото лжи.
— Я подумаю над этим.
— Подумай, — согласился Сурт. — А сейчас нам пора отправляться в путь.
Великан подал Шеве огненную руку, большую и крепкую, как у Арктура. Девушка оперлась на нее и поднялась. Двое слуг подвели сияющих коней. Третий подал огненному великану небольшого петушка, чьи перья отливали расплавленным золотом. Петушок звался Гуллинкамби, и ему назначено было возвестить наступление Рагнарека. Сурт посадил петушка на плечо и вскочил на коня, Шева с той же легкостью вспрыгнула на другого. Они разом тронули поводья и помчались вперед, вслед за уходящими за горизонт полками — туда, где вот-вот должно было взойти заходящее солнце…
Взошедшее солнце было раскаленно-белым. И вообще, мир, созданный Арктуром, утратил ту причудливость цветов, что поразила воображение Шевы. Создавалось впечатление, что причудливая фантазия уступала суровой реальности, в которой не было места оранжевым зайцам, розовым деревьям и зеленому солнцу.
Поле Вигрид, соединяющее грани миров, заполнялось войсками. Еще с вечера сюда подошли дружины двухсот конунгов. За ними появилась армия цвергов, вооруженная, помимо мечей и топоров, метательными орудиями и стрелометами. С Востока пришли великаны под предводительством скалоподобного Вафтруднира. У каждого из них на поясе был меч, а на плече — дубина. По Радужному мосту сошли из Асгарда светлые асы, числом пятнадцать. Под началом каждого было по пятьдесят полков эйнхериев[11]. Войско асов заняло центр поля, по флангам его встали дружины людей и отряды етунов, в промежутках между которыми разместились хитрые машины цвергов.
А затем пришел черед воинства Хель. Колонны плененных Смертью существ, среди которых были и люди, и великаны, и цверги, и даже боги, шли всю ночь — от заката до рассвета, ибо ночь — время мертвых. Они текли нескончаемыми потоками, словно черная слизь, исторгнутая недрами земли. Пять, десять, сто ручейков, сливающихся в бескрайнюю реку. И где-то посреди этой реки неторопливо шествовали чудовищные змей и пес, чей облик был способен ужаснуть даже бестрепетных сердцем богов.
До самого утра текли мертвые ручейки, сливаясь в бескрайнее море. С первыми лучами солнца оно разлилось против войска богов и существ, проживающих в месте, которое склонные к обобщению люди именуют землей. Мертвые встали против живых. Живые готовились дать бой мертвым. От ствола гигантского Ясеня подходило огненное воинство Сурта, еще не решившего, на чьей стороне он будет сражаться.
— Это не столь уж и важно, — говорил Сурт ехавшей подле него Шеве. Голос огненного великана звучал глухо из-за надвинутого на лицо забрала. — Какая разница — на чьей стороне сражаться! Главное — доказать, что сущее способно к очищению и восприятию нового, что изменение возможно даже там, где все кажется неизменным.
— Ты придумал это сам? — полюбопытствовала Шева.
Они стояли на вершине холма, у подножия которого колебались смутные очертания изготовившихся к битве армий.
— Нет. Так пожелал он, сотворивший миры.
— Что ж, я должна найти его. Нам есть о чем поговорить.
— Ты полагаешь, тебе удастся?
Шева пожала плечами. Она не полагала, она надеялась.
— Почему бы нет. По крайней мере, я знаю, на чьей стороне он сражается.
— Число воинов, ставших под знамена асов, исчисляется многими тысячами.
— Я исключу из этого числа великанов, карликов, дружинников Одина. Останется совсем немного.
Сурт глухо рассмеялся: