Дмитрий Колесниченко – Баба Яга Нью-эйдж (страница 24)
Люди начали больше рассказывать друг другу истории. Не в соцсетях, а вживую. Они собирались вечерами и делились сказками.
Школа сказок стала самой популярной школой в мире.
А квантовый диск продолжал светиться. Он больше не ждал. Он жил.
И каждый раз, когда кто-то читал сказку с его поверхности, история менялась. Она подстраивалась под читателя, становилась его историей.
Потому что сказка – это зеркало. Она показывает не то, что есть, а то, что может быть.
Варвара передала диск своему сыну. Сын передаст его своим детям. И так будет продолжаться вечно.
Потому что сказка не умирает.
Она только ждёт того, кто поверит.
Яга: рождение заново
#Присказка
Первое, что она ощутила, было холодом. Не тем холодом, что пробирает до костей старуху в зимнем лесу, а иным – холодом первого вдоха, когда легкие впервые наполняются воздухом этого мира. Баба Яга открыла глаза и увидела небо.
Три столетия она помнила небо сквозь кроны сосен, сквозь дымное отверстие избушки, с высоты полета в ступе. Но такого неба она не видела никогда – бескрайнего, близкого, огромного, словно оно могло поглотить её целиком. И только через мгновение она поняла почему: она лежала на земле, совсем маленькая, беспомощная.
Яга попыталась встать – и не смогла. Попыталась позвать – и услышала тонкий младенческий плач вместо властного окрика. Попыталась вспомнить заклинание полета – и слова растворились в её сознании, как сахар в воде, оставив лишь сладкое послевкусие памяти.
Память была при ней. Вся, до последней секунды. Триста семнадцать лет, четыре месяца и девять дней жизни. Она помнила, как учила Машу отличать ядовитые грибы от съедобных. Как провожала в последний путь своего ворона Карлуху, прожившего рядом с ней восемьдесят три года. Как стояла на пороге избушки и смотрела, как вырубают её лес, превращая его в парк с асфальтированными дорожками. Как её сердце – старое, натруженное сердце ведьмы – остановилось однажды на рассвете, и она подумала:
Но вот она здесь. В теле младенца, на краю того самого парка, что когда-то был её лесом. Осенние листья шуршали над головой, и в их шорохе она различала голоса – лесные духи прощались с ней.
«Иди своим путем, Яга», – шептал ветер.
«Мы будем помнить», – вторили ему деревья.
«Начни заново», – просили травы.
Она хотела ответить им, но могла лишь плакать – беспомощно, по-детски, впервые за три столетия не контролируя собственное тело. И в этом плаче была странная свобода. Свобода от необходимости быть сильной, мудрой, страшной Бабой Ягой. Свобода просто быть.
Небо над ней темнело. Где-то вдали слышались звуки города – гудки машин, голоса людей, музыка из открытых окон. Мир изменился за те часы, что разделяли её смерть и новое рождение. Или это она изменилась настолько, что мир казался иным?
Яга не знала. Но впервые за долгие годы – она хотела узнать.
Глава первая. Пробуждение
Катя возвращалась с работы через парк, потому что так было быстрее, и потому что после восьми часов в офисе ей нужна была хоть капля природы, пусть и прирученной, огороженной, с табличками «По газонам не ходить». Она почти прошла мимо, когда услышала плач.
Младенец лежал под старым дубом – последним настоящим деревом в этом парке, которое помнило времена, когда здесь был лес. Он был завернут в нечто, похожее на старинный платок, расшитый узорами, которые Катя не могла разглядеть в сумерках.
«Боже мой», – выдохнула она, бросаясь к ребенку.
Младенец смотрел на неё огромными глазами – слишком осознанными для новорожденного. Катя подняла его на руки, и он перестал плакать, продолжая изучать её лицо с невероятной внимательностью.
«Кто тебя здесь оставил?» – прошептала Катя, доставая телефон, чтобы вызвать полицию.
«Никто», – ответил младенец.
Катя чуть не уронила и ребенка, и телефон. Голос был детским, тонким, но слова – слова были взрослыми, с интонациями, которые приходят только с годами.
«Я родилась здесь. Заново. Я помню леса, которые теперь называют парками. Я помню, как этот дуб был молодым деревцем, а я – старой ведьмой».
Катя должна была бежать. Каждый инстинкт самосохранения кричал ей: беги, это неправильно, это невозможно, это страшно. Но она смотрела в эти древние глаза в детском лице и видела там не угрозу, а усталость. Такую глубокую усталость, что её сердце сжалось от жалости.
«Баба Яга?» – выдохнула она, не веря собственным словам.
Младенец – Яга – кивнула.
«Но сказки… они же не настоящие».
«Сказки – это память, которую люди хранят, когда забывают правду. Я была настоящей. Я есть настоящая. Просто теперь я… другая».
Катя опустилась на скамейку, всё ещё держа Ягу на руках. Её разум отказывался принимать происходящее, но руки крепко прижимали к себе маленькое тело, такое теплое и беззащитное.
«Что мне делать?» – спросила она, и сама не знала, у кого спрашивает – у младенца или у вселенной.
«Помоги мне научиться быть человеком», – ответила Яга. «Я знаю, как быть ведьмой. Я помню триста лет магии. Но я не знаю, как быть ребенком среди людей. Я не знаю, как ходить на этих новых ногах. Как говорить этим новым ртом. Как жить в мире, который изменился, пока я прожила свою долгую жизнь».
«Это безумие», – прошептала Катя.
«Да», – согласилась Яга. «Но разве рождение не всегда немного безумие? Приход в мир, которого ты не выбирал, в тело, которое тебе не принадлежит, с задачей научиться быть собой заново».
И Катя, сама не понимая почему, понесла Ягу домой.
Глава вторая. Обучение быть человеком
Следующие месяцы были странными.
Катя оформила Ягу как найденыша – документы, справки, бесконечные разговоры с социальными службами. Она назвала её просто Яной, не решаясь произносить настоящее имя вслух. И постепенно, день за днем, учила маленькую древнюю ведьму быть ребенком.
Яга училась ходить, хотя помнила, как летала. Её первые шаги были неуверенными, но в них чувствовалась странная грация, словно она помнила другие законы движения и пыталась втиснуть их в ограничения детского тела.
«Нет, Яна, не так, – говорила Катя, поддерживая её. – Сначала одна нога, потом другая».
«Раньше я просто думала о месте, куда хочу попасть, и ступа несла меня туда», – отвечала Яга голосом трехлетнего ребенка, и Катя каждый раз вздрагивала от этого контраста между голосом и содержанием.
Яга училась говорить, хотя помнила древние заклинания. Её речь была странной смесью детского лепета и архаичных оборотов. Она могла назвать кошку «мяу-мяу», а через минуту рассуждать о циклах жизни и смерти в природе.
«Почему небо синее?» – спрашивали её в детском саду.
«Потому что свет преломляется в атмосфере, – отвечала маленькая Яга, – но ещё потому, что небо помнит цвет первого моря, из которого вышла вся жизнь».
Воспитательницы хмурились. Дети слушали, открыв рты. Катя получала вызовы к психологу.
«Ваша дочь… необычная, – говорила психолог, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами. – Она говорит вещи, которые не должен знать ребенок её возраста».
«Она много читает», – лгала Катя.
«Она читать-то только учится, – возражала психолог. – Но, когда я спросила её про страхи, она сказала: «Я боюсь забыть. Я боюсь, что новая жизнь сотрет старую, и я потеряю себя». Это слова взрослого человека, пережившего потерю».
Катя молчала, не зная, что ответить.
Но самым странным было то, как Яга взаимодействовала с природой. Цветы в их квартире росли с невероятной скоростью. Птицы садились на подоконник и заглядывали в окно, словно навещая старого друга. Когда они гуляли в парке, деревья шелестели особенно громко, и Катя клялась, что слышит в этом шелесте слова.
«Они помнят меня, – говорила Яга, прижимаясь ладошкой к коре дуба. – Но я для них теперь другая. Я была их защитницей, их голосом. А теперь я просто ребенок, который любит деревья».
«Тебе грустно?» – спрашивала Катя.
«Нет, – отвечала Яга после паузы. – Я свободна. Впервые за триста лет я не должна быть кем-то. Я могу просто становиться».
Глава третья. Встреча со старыми учениками