Дмитрий Карякин – Каждый в своей темнице (страница 5)

Аггеев открыл дверь в свою комнату, поставил в угол пакет с продуктами, снял куртку, разулся и начал разбираться в устройстве жилья, наводя телефон на развешанные по стенам и на мебели QR-коды. По всему выходило, что на получение нужных вещей и обустройство уйдёт весь остаток вечера. Заниматься меренгами придётся ночью, и ему ещё сильно повезёт, если на кухне найдётся всё нужное.

Возвращаясь после очередной ходки, нагруженный чашками, полотенцами и ещё чёрт знает чем махровым, жёстким, с фиолетовыми печатями в углу, он понял, что среди встреченных в палатке лиц не было ни одного хоть отдалённо знакомого. Все знали, что соседи по дому почти никогда не попадают в одну палатку, но тут, кажется, не было даже тех, кого он мог встречать на своей улице или в ближайших супермаркетах.

Достать ключ из кармана не получалось, а класть вещи на грязноватый пол не хотелось. Аггеев вспомнил, что в дверном косяке есть сенсор, распознающий отпечаток ладони, но он ещё не знал, что, по слухам, эти сенсоры не работали с самого начала. После третьего безрезультатного хлопка кто-то прикоснулся к его плечу.

— Бросьте вы это, давайте я подержу, а вы уж ключом справитесь, — рядом стоял мужчина в неопределённо-домашней одежде серого цвета и круглых очках с тонкой проволочной оправой. Возраст мужчины тоже можно было определить с трудом — в очередях к таким, как правило, обращаются «мужчина», но иногда уже и «папаша». До обращения «дед» ему оставалось примерно лет пятнадцать.

Аггеев поблагодарил его, занёс всё внутрь и вернулся.

— Меня Виктор зовут. Я тут с утра вообще, весь день на работе был, вот устраиваюсь.

— Антон Константинович. Вот моя дверь напротив. Вы заходите, как закончите.

— Но у меня ещё дел…

— Без но, без но. Я здесь не первый день, всё расскажу, что нужно, ещё и время сэкономите. А то в приложении этом воды много.

Аггеев беспомощно улыбнулся и закрыл дверь.

***

Я уже почти год здесь живу. Да какие три месяца максимум? Забудь сразу. Может, кого и возвращают, но не знаю таких. Ну может, если у кого знакомые высоко есть или знакомые знакомых. Если три месяца, то зачем бы им тогда уже третий лагерь-то строить? И это у вас ещё город не самый большой. Понятно, что палатку быстрее поставить, чем дом. Да и удобно здесь, пособие платят, если работать не можешь, как я. Не, школа моя цела осталась. Я просто не из города сам-то. Ага, из Большого Хочужа, десять километров отсюда. Ты так смотришь, будто я килОметров сказать должен был.

Смотришь-смотришь. А я так-то учителем астрономии всю жизнь. Ну как выпустился.

Смешно, ага. Это правда смешно. Но не век же под землёй будем. Может, и выберемся когда-нито.

У тебя-то утром всё рухнуло, как я понял? Ага, теперь у всех утром или под утро. У меня в полдень, я на уроке был. Из окна-то всё видел, побежали сразу. Там и дом-то небольшой был. Даже не дом, а то ли пансионат, то ли санаторий какой. И так-то он прямо в овраг пришёлся, у нас там овраг здоровый, вербой заросший весь, на дне Хочуж течёт, быстрый, дно песчаное, на перекатах голавль берёт на муху. Да, так вот весь пансионат этот в овраг-то и сложился.

А у меня дом сто метров от края, в него секция забора бетонная попала. Всмятку, конечно. Хорошо сам в школе был. Одни стены-то и остались, хоть и щитовые, слова доброго не стоят. Ну да у нас у всех щитовые, после переселения построенные. Вроде временные должны были быть, а потом — понятно.

Нет, переселение я не помню, не такой уж я старый-то. Уже здесь, внизу родился. Но тот энтузиазм застал ещё. Ща мы тут всё свернём, ща такое построим — наверху обосрутся завидовать. А потом всё как-то ык-мык, не выходит. Без солнца с полосами освещения этими оно, конечно, растёт, но не тот урожай, бледное всё, хилое. Хоть и спектр, говорят, не отличается и равномернее светит. А удобрений, ну сколько там примет, всё равно солнце нужно. Ну на жизнь хватает, а дальше что? По телевизору-то, конечно, до сих пор обгоним, наверстаем, улучшим, добьёмся, и всё в первом лице и множественном числе, как будто это они добиваться будут. Да и не смотрит уже никто телевизор этот даже у нас так-то, а у вас в городе и подавно.

Ладно, пустое. Давай ещё чайник включу. Тебе нормально чёрного на ночь? А, всё равно не спать? Ну смотри.

Так вот. Прибежали мы к оврагу, а там, конечно, месиво. Плитами речку перегородило, вода поднимается уже, деревья все переломаны. Под плитами стонут, матерятся, кто в сознании ещё. Верхние, говорят, потом писали, что мы детский санаторий разрушили, но я что-то сомневаюсь. Близко мы не подходили, конечно, но голоса там не детские были, нет, да и какие дети в ноябре в пансионате, учебный же год. И разошлись все, потому что понятно, что сейчас серые приедут. Они на такое быстро подскакивают, известное дело.

А мне куда деваться? Ну думаю за стенкой попрячусь, пережду. Они же завалы сначала разбирать будут, все знают. А темнеет рано. Часа четыре пережду, да и к вам в город подамся. У меня сестра тут-то, в лагерь не хотелось тогда совсем. Паспорт и карточка у меня с собой были, а без остального как-нибудь обойдусь. Знаю, что по статье до трёх общего режима за такое дают, но мне и в этот лагерь совсем-совсем не хотелось, говорю ж. Не люблю я на людях жить, общаги-то хватило. Вот я за стенкой скукожился, чтобы потеплее было, и сижу на корточках. А они в овраге что-то там громыхают и даже на слух понятно, что быстро у них всё получается, даже не разговаривают почти. Только шорох ритмичный и лязганье. А через полчаса, я уж пригрелся и вроде как засыпать стал, раз — стрёкот какой-то. Открываю глаза — а передо мной дрон висит и в лицо-то мне красным светит. Вот про них-то я забыл.

Так вот и взяли меня. Думали, может, посадить, но не стали, отговорился я, что сознание потерял, хорошо, глаза были закрыты. Даже бить не стали, пожалели, старый. Самих-то не разобрать — в балаклавах все, но по голосу вряд ли кто за тридцать есть, даже капитан их. Ну дальше понятно — «руки на стену, ноги шире», обыскали, да в машину засунули. Но пока в машину вели, я успел тела увидеть. Четыре шеренги по десять, пятая начата. Половина уже в мешках чёрных, половина без — кровь ещё яркая, костюмы какие-то спортивные, головы как арбуз треснувшие. Краем глаза только их видел, а хоть сейчас могу каждого описать. Ну кто без мешка, те-то понятно одинаковые все. В новостях потом как обычно — жертв нет. А я-то больше сорока сам видел. И это ещё треть где-то разобрали.

Не веришь, что ли? Спасают всех с такой-то техникой? Правда не веришь или за подсадного меня держишь? Ну понятно. Ну ладно. Ну может, и правильно. Может, я и наседка. Да шучу. Зачем бы им к тебе наседку посылать? Видно же, что обычный — спал, дом упал, в лагерь поехал. А внимание их ещё заслужить надо. Ну может, и заслужишь ещё, тогда уж аккуратнее, аккуратнее будь.

***

Когда Аггеев вышел от учителя (или же от провокатора, этого он не знал, как не знал о том, имеет ли это какое-то значение, потому что сейчас для него важно было только одно — сумеет ли он до утра испечь обещанные Наташе меренги. Не то, чтобы от этого зависела его жизнь или свобода, но, сидя в кофейне, он явственно услышал шипение и чугунный стук стрелки, которая переключила его судьбу на другие рельсы и теперь было крайне важно не сойти с этих рельс, не покатиться по коричневатому от времени гравию под откос, сминая тонкие стволы берёз и осин и застывая кверху колёсами среди зарослей пырея, мятлика, иван-чая и пижмы.)

Так вот. Когда Аггеев вышел от учителя, яркость верхнего света в палатке уменьшилась примерно на треть, на столько же стало меньше освещённых отсеков. У себя «дома» Аггеев, ещё не снявший мысленные кавычки с этого обозначения своего жилого отсека, открыл на ноуте сохранённый рецепт меренг и свои заметки к нему. Он привык полностью следовать рецепту только в первый, пробный раз, после этого улучшая его и подгоняя под свои вкусы. Больше половины заметок касалось температурного режима духовки, но они имели смысл только для духовки, с которой Аггеев имел дело дома ( эти мысленные кавычки он снял примерно на третьем месяце жизни в съёмной квартире). Здесь же точно была духовка и ночью она будет свободна, но характер её был неизвестен и оставалось выбрать средний путь в координатах температура-время и надеяться на лучшее.

Пока Аггеев составлял список того, что нужно для готовки (1. Полусферическая металлическая миска), он вспоминал (лучше медная), как впервые испёк что-то сам (но медную тут точно не найдёшь). Тогда ему выпал принудительный отпуск зимой и он, считая по молодости себя интровертом и социофобом (2. Венчик), поехал на дачу, чтобы возвышаться там над всеми на гордом утёсе собственного одиночества и жалеть себя (3. Пергаментная бумага). Освещение тогда начинали гасить почти сразу после полудня, и морозные красные предсумерки проваливались в черноту (можно и фольгу) ночи. Холодный ветер пробовал гигантскими пальцами выдавить стёкла, словно ревнуя к их прозрачности, превосходящей замёрзшие лужи. Он оставлял на окнах ледяные папиллярные узоры, сливающиеся к утру в сплошной белый покров.

За ночь полностью завалило снегом дорогу до станции, возле которой был ближайший магазин. Понятно, что препятствие не было непреодолимым и, при желании, можно, проваливаясь по колено, дойти, а потом дома отцеплять от носков округлые снежные катышки, но хотелось бы обойтись без этого. Один день Аггеев продержался на яйцах и остатках хлеба. На второй он высыпал в эмалированную миску стакан муки, сереющей и ноздреватой как весенний снег, стакан сахара, который он взял в сделанном из полиэтиленовой циновки мешка в чулане и три яйца. Пропорции появились сами из детских воспоминаний. Жёлтый цвет и консистенция получившегося жидкого теста ему понравились. Аггеев выбрал в подвале лучше всего сохранившуюся в ящиках с соломой антоновку, крупно нарезал и смешал с тестом. Формы для выпечки и пергамента не было, поэтому он взял чугунную сковороду и несколько чистых листов из школьной тетради в линейку.