Дмитрий Карякин – Каждый в своей темнице (страница 2)

«Привет. Упал дом, снесло стену. Я в порядке», — написал он в мессенджере маме и переслал это сообщение отцу. Они жили вместе в двухкомнатной квартире, но умело не замечали друг друга по несколько дней. Аггеев не мог находиться в этом парадоксально душном вакууме больше нескольких часов. Он не стал писать родителям раньше, чтобы не разбудить, но теперь уже надо было это сделать, пока они не прочитали новости.

Вторая галочка на сообщении маме появилась почти сразу. «Хорошо. Пиши, если что надо, вечером позвоню». На секунду Аггееву показалось, что это «Хорошо» в начале значило даже не «Хорошо, что с тобой всё в порядке» или «Я тебя поняла», а «Хорошо, что у тебя наконец появился повод написать». Аггеев, конечно, любил своих родителей, но постоянно откладывал общение с ними, говоря себе, что позвонит попозже, а потом ещё попозже, пока наконец не становилось неприлично поздно и звонок переносился на следующий день. На следующий день всё повторялось снова.

Сообщение отцу, как знал Аггеев, может висеть непрочитанным хоть до завтра, оно же наверняка полностью поместилось в уведомление. Да и отцу просто было достаточно послать хоть точку. Если сын пишет, понятно, что он жив и, насколько это возможно, в порядке. Отца в стратегии общения Аггеева устраивало, как казалось, вообще всё.

— Привет-привет! — Миша открыл дверь в комнату локтем, а захлопнул ногой. Он старался не касаться поверхностей, которые могли трогать другие люди и каждые полчаса выходил в туалет мыть руки своим куском детского мыла. Руки его от этого были всё время красными и покрылись белыми трещинами. Пахло от Миши ничем, в компаниях его сторонились.

— Угу. — Аггеев не отрывался от проекта, открытого на мониторе, заслонившем его от комнаты.

На полдороге к своему столу Миша замер и демонстративно с шумом принюхался.

— Ты в лагере, что ли?

— Допустим.

— С чего вдруг?

— Угадай с трёх раз, — Аггеев с подавленным внутренним стоном вынырнул из экрана. — У меня у дома стена рухнула.

— Сама, что ли? — Миша с утра понимал туговато.

Аггеев сначала посмотрел на Мишу так, будто тот попросил у него совет по таблице умножения, а потом, с особым значением, на маленькую стеклянную полусферу в углу на потолке. Все почти были уверены, что микрофона в камере наблюдения нет и дальше охранников в подвале запись не уходит, но уверены были именно что почти.

— А. Лан. Потом расскажешь. Устроился хоть норм?

— Норм. На месяц меня хватит, а там, может, что придумаю.

— К родителям не хочешь потом?

Таблица умножения во взгляде Аггеева сменилась таблицей сложения.

— Сегодня не твой день вопросов. Иди уже кофе возьми.

Когда дверь за Мишей закрылась, Аггеев попробовал вернуться в проект, но понял, что сейчас придёт ещё Олег, Лена, а потом Миша расскажет кому-то у кофемашины, одна половина которой вечно недоливает, а вторая переливает воду. Потом узнают все и начнут ходить расспрашивать про лагерь. Никакой работы до обеда уже точно не будет, но и ладно, и полчаса продуктивности для первой половины дня тоже нормально. Он открыл очередной шестидесятистраничный приказ, с которым надо было ознакомиться, но уже на третьей странице начал листать городской канал новостей в телефоне.

Фотографию своего дома он увидел в первом же сообщении. Текст дальше заголовка можно было не читать, как он делал почти со всеми новостями. Понятно, что будет «дефект» или «нарушение целостности», понятно, что «жертв нет», а «работы ведутся». Из других новостей про «завалы», «строительный мусор» и «перекрытие движения» он понял, что за ночь сверху обрушилось шесть домов и все остальные попали на пустыри или дороги. Только его дому не повезло.

Рабочий день ехал в гору, приближался к обеду. Всё случилось так, как и предвидел Аггеев. Первым пришёл Олег, сочувственно покивал, спросил, как дела с редуктором, дедлайн по расчёту которого не сдвинулся от падения дома, погрузился в свой проект, писал письма, выходил звонить в коридор. Пришла Лена, ей, как показалось Аггееву, интереснее было устройство лагеря, в котором Аггеев сам ещё не разобрался, чем сам Аггеев и его хоть и не смертельная, но всё-таки немножко трагедия. Приходили ещё коллеги из соседних отделов, некоторых из которых Аггеев вроде знал в лицо, но они оставались для него безымянными. Новость про разрушение аггеевского дома разошлась по всему офису, затухая, как круги от камня, брошенного в очень вязкое машинное масло.

Аггеев привык к этому. Всё происходившее в городе обычно оставалось за порогом офиса. Здесь они занимались полезным делом. Аггев видел спроектированные им механизмы на машинах, которые разбирали завалы и восстанавливали повреждённые дома. Он знал, что любая его минута на работе, пусть даже не занятая проектированием или расчётами, в итоге будет потрачена не зря, а превратится в сталь, которая не разрушает, а помогает людям жить и справляться с хаосом, который может обрушиться на любого. Нравилась Аггееву и невозмутимость коллег, он считал, что люди, которые работают с техникой и должны быть такими. Только сегодня эта невозмутимость задевала его. Он как будто показывал им занозу в пальце, но никто даже не предложил иголки, чтобы достать её, пусть даже это могло причинить боль.

Он ещё сам не вполне понимал, что стало этой занозой — его относительная бездомность или стоны, которые он слышал сегодня из дыры на месте стены своей спальни.

***

Иногда утром остатки сна продолжали крутиться в её голове между зудящими сигналами будильника, иногда они просто становились песчинками в уголках глаз за несколько часов до рассвета, и тогда Наташа просто лежала, пряталась за веками от неизбежного начала нового дня. Иногда, как сегодня, сон продолжался на заднем плане сознания даже после того, как Наташа умывалась, и позволял досматривать себя, растворяясь только после первой утренней дозы кофеина. Свою первую чашку кофе Наташа готовила долго, пользуясь тем, что мама с каждым днём просыпалась всё позднее, привыкая ко сну, обживаясь в нём как в новой квартире.

Позже сегодня Наташа будет делать всё быстро, она будет перемещаться от кассы к кофемашине и потом обратно к кассе, используя минимально необходимое количество шагов и оптимальное количество усилий. Сейчас же она внимательно осмотрела жернова ручной кофемолки, почистила их кисточкой, засыпала девятнадцать граммов зёрен и начала ходить по кухне, вращая ручку кофемолки под шум чайника с термостатом, который нагревался до нужных 95 градусов. Потом Наташа вложила в воронку фильтр из пористой бумаги, промыла его горячей водой, открыла кофемолку, понюхала смолотый кофе, осталась довольна, засыпала кофе в фильтр и начала проливать его водой из чайника с длинным носиком. При этом она покачивалась, совершая круговые движения всем корпусом и держа руки неподвижно. Когда она ждала положенное время между доливом новых порций воды, она смотрела внутрь себя и улыбалась, убедившись, что сегодняшний сон ещё на месте. Чашку с готовым кофе Наташа поставила на две минуты у полуоткрытой створки окна, чтобы он остыл до нужной температуры. Сама же она пока выбросила фильтр, помыла воронку и почистила ещё раз кофемолку кисточкой.

Наташа не стала закрывать окно и теперь стояла, согревая нос в поднимавшемся от кофе тепле. Она смотрела на серый двор с чёрными кустами и белым налётом ночного инея. Наташа сделала первый глоток и сон закончился.

Елена Георгиевна, мама Наташи, проснулась от звука закрывающегося окна. Она могла спать всю ночь с включенным светом и под звуки шагов дочери, но утром её мог разбудить любой шум. Сознание её то зажигалось с дребезжанием, то снова гасло, как близкая к концу срока службы люминесцентная лампа. И точно так же, разогревшись, с почти слышимым щелчком, её мозг включился сразу в дневном режиме, без перехода через сумерки полусна, как у дочери. Елена Георгиевна сразу во всей полноте и цельности осознала своё положение в пространстве (спальня на третьем этаже дома, жёлтые обои в тонкую белую полоску, голубые шторы, односпальная кровать, в меру жёсткий матрас, тёплая и влажная после сна подушка, тело, напротив, высохшее, промытое болезнью до белизны как дерево на песчаном берегу моря) и времени (шестьдесят три года, зима или осень, это уже без разницы, когда не выходишь на улицу). Она попробовала перевернуть подушку на прохладную сторону, но не смогла достаточно подняться.

— Наташа!

— Да, мам, иду! — вслух и «Ох, бля, началось» — беззвучно губами в пустую чашку.

Наташа переворачивает подушку, снимает тяжёлый, наполненный ночной мочой подгузник, старается не морщиться. Наташа вытирает влажными салфетками, стараясь не называть даже про себя словами то, что вытирает. Наташа надевает маме новый подгузник, моет руки, варит овсянку, заваривает чай цвета той же ночной мочи. Наташа кормит маму с ложки, пять раз переливает чай из чашки в чашку, чтобы он остыл. Наташа подносит чай, наклоняет чашку, вытирает маме подбородок. Наташа говорит: «Да, мам», и Наташа говорит: «Нормально, мам», и Наташа говорит: «Куплю», и Наташа говорит: «Я как следует отвечаю», и Наташа говорит: «Вечером постригу, опаздываю уже». Наташа моет посуду, ставит её в сушку над раковиной, закрывает дверцу сушки, бьёт её головой. «Стрихнин, — снова беззвучно, не отрывая лба от дверцы. — Подушка». Две слезы окончательно смывают песок сна.