Дмитрий Карпович – Сыщик. Изнанка профессии (страница 4)

Ровно за два года, до того момента как мы со сторожем «Яблоньки» Дураковым Николаем Ивановичем вычисляли похитителя верхушек местных елей, в обществе жил и работал другой сторож, причем молодой, тридцатилетний мужчина, к тому же бывший «афганец».

Возраст сторожей на всех дачах был практически идентичным – пенсионным, поэтому молодой, здоровый мужчина был, скорее всего, исключением из правил. Но раз он прошел, как сейчас принято говорить, «преднаймовую проверку» местного председателя, участкового и опера, обслуживающего данную территорию, то и всем остальным до него не было никакого дела, главное, чтобы работал исправно. К тому же в середине 90-х годов с работой и жильем было действительно туговато, особенно приезжим.

Константин, так звали сторожа, был не местный. Прибыл он в Новосибирск то ли из Абхазии, то ли из Приднестровья. За давностью лет уже и не упомню.

«Кошмарик» – это была кличка Константина, как выяснилось позже.

И не только его кличка в последующем вызвала резонанс всего отдела уголовного розыска нашего РОВД, но и те описываемые мною ниже события, участником которых стал Кошмарик.

Одним из старших оперов в нашем отделе уголовного розыска работал опытнейший тридцатипятилетний капитан милиции Павел Дмитриевич Семилобов. Настолько матер и искусен был он в нашей профессии, что я и тогда и сейчас называю его исключительно по имени отчеству. Был он одним из лучших оперов нашего отдела по всем показателям. Мне, молодому лейтенанту, хотелось просто «в рот ему заглядывать» и ловить каждое слово, особенно когда он общался с так называемым «подучётным контингентом».

Кабинеты наши с Пал Митричем, как сокращенно я его величал, были по соседству.

В один из дней февраля 1995 года, Митрич зашел ко мне в кабинет, держа в руках «шкурку» (так называлось агентурное сообщение от наших негласных «источников», оказывающих нам, кто добровольно, кто из страха, кто за небольшие деньги помощь в раскрытии преступлений).

– Глянь-ка, Дима, какую мой человек весточку притаранил. – Пал Митрич положил передо мною на стол то самое сообщение.

Так в нашей среде не то, что не принято было делать, так было делать категорически нельзя из-за имеющегося режима секретности при работе с агентурой. Понятное дело, что любой режим любой секретности, особенно в небольшом коллективе, где все знали друг друга очень хорошо и доверяли друг другу, иногда даже встречи с собственной агентурой – мог быть нарушен и нарушался систематически. Но не до такой же степени, когда «старый», умудренный опытом опер показывает святая святых – агентурную информацию от своего источника молодому «щуплому» оперу. И тем не менее Митрич положил передо мною на стол сообщение от агента.

В сообщении корявым почерком было написано, что сторож дачного общества «Яблонька» Костя вместе со своей сожительницей на прошлой неделе убил на дачах двух мужиков.

Тело одного закопали в сугробе, прямо на соседней от сторожки аллее, а тело второго подхоронили в какую-то свежую могилу на находящемся рядом кладбище.

Митрич присел на стул и, не то спрашивая меня, не то разговаривая сам с собой произнес: «он бухой, что ли писал сообщение, и ему приснилось все это? И че теперь делать с этой информацией – доложу ее наверх, затрахают с мероприятиями по проверке и сроками. И не доложить нельзя, а вдруг это правда?»

Митрич задумался секунд на пять.

– Ладно, буду думать, пусть бумага пока вылежится в сейфе, регистрировать ее не буду.

Я лично знаком был с этим сторожем, т. к. не единожды выезжал на различные заявки в это общество, и первое, с кем всегда приходится общаться при посещении любых дач, это сторож.

На меня Константин производил обычное впечатление. Каких-либо отрицательных, негативных флюидных потоков в его адрес с моей стороны не было точно. Это был обычный тридцатилетний мужчина, немного простоват в общении, ну не семи пядей во лбу уж точно, иначе бы зачем вообще в сторожа подался. Да и сожительницу его Нину, двадцатидвухлетнюю симпатичную девушку мне также приходилось видеть и общаться с ними обоими по «дачным» делам.

– Ну, да ладно, подумал я… Это Митрича информация, пусть сам над ней «голову и ломает».

Уже через пять минут я забыл и о Митриче и его информации, и занялся текущими служебными делами, ибо таковых у каждого опера на «земле» (так называется оперуполномоченный, обслуживающий конкретный участок территории), даже молодого и начинающего, как я, было невпроворот.

На следующий день, после планерки, подходя к кабинету я чуть не сшиб Митрича с ног, ибо он ходил по коридору и рассматривал прямо на ходу какие-то документы. Вид у него был взъерошенный, как у воробья после купания в луже.

– Чё с тобой, Пал Митрич, – спросил я.

Он молча протянул мне розыскное дело. Розыскное – это дело по поиску без вести пропавших граждан, которое заводится на «потеряшку» для проведения комплекса оперативно-розыскных мероприятий по его поиску.

– Вот, – как-то обескураженно промолвил он.

– «Потеряшка» пришла из Калининского района – продолжал Митрич (розыскное дело было передано нам из соседнего района т. к. последний раз пропавшего человека видели на нашей территории, или он говорил кому-либо, что следует на нашу территорию).

– Неужели в цвет информация, неужели правда? – Бормотал Митрич себе под нос.

Я взял дело в руки и начал листать прямо там же, в коридоре.

Из материалов дела было видно, что 46-летний Сидоренко Валентин Павлович, проживающий в Калининском районе г. Новосибирска, 10 дней назад уехал к себе на дачу в пригород в садоводческое общество «Яблонька», должен был вернуться в тот же день, буквально через пару часов, однако до настоящего времени по адресу регистрации не появлялся.

Супруга Сидоренко подала заявление о без вести пропавшем муже в местный отдел милиции, съездила на дачу, обнаружила следы пребывания Сидоренко на даче, однако самого мужа так и не нашла.

Дело «осложнялось» еще и тем, что пропавший мужчина был наш коллега, подполковник милиции в отставке, пенсионер МВД, бывший начальник отдела вневедомственной охраны Калининского РУВД.

А это уже не просто розыскное дело… Это уже было дело чести. Нашей ментовской чести.

Теперь уже прятать «шкурку» о двойном убийстве было не просто халатно, было кощунственно… И завертелось, и понеслось…

Митрич со своей «шкуркой» и розыскным делом поднялся на второй этаж к начальнику для доклада.

Я сидел в кабинете и ждал. Даже я понимал, что сейчас начнется настоящий кипиш. Так и произошло.

По приказу начальника, для раскрытия данных преступлений, была сформирована бригада оперов, в которую был включен и я.

Вся бригада, а было нас четверо, собрались в кабинете начальника.

Никакой оперативной разработки, слежки, прослушки, стрельбы, погони не планировалось и не предвиделось.

Было принято простое, четкое и твердое решение: двумя мобильными группами, на двух автомобилях выдвигаемся в «Яблоньку». Очень «жестко» задерживаем Костю и его сожительницу Нину, причем жесткость задержания в таких случаях распространялась и на женщин. Все это делалось для моментального взлома нервной системы задерживаемых, оказания на них психологического давления еще в момент задержания и намерения сломать психологически даже гипотетические потуги задерживаемых к какому-либо сопротивлению или оправданию себя.

Подразделение ОМОН, конечно, было в составе ГУВД, и функции задержания таких преступников – это была их прерогатива, но на моей памяти мы не разу не использовали помощь этого подразделения. Пока сообщишь наверх, написав докладную записку, пока пройдут все согласования по инстанциям – полдня уйдет… Мы делали все сами, своими руками… И ногами, если нужно было.

При таких «захватах», задерживаемым, как правило, вбрасывалась часть известной уже нам информации и давалось понять, что мы знаем абсолютно все, и им предлагалось добровольно, под явку с повинной рассказать нам о совершенном преступлении. Все остальное жулик должен был домыслить сам. И перспективу ареста и условий содержания под стражей и многое другое, особенно если человек уже успел побывать в местах лишения свободы. Если же человек был ранее не судим и не опытен в этих вопросах – то ему рассказывались такие байки и перспективы про тюрьму, зону и прочее, что на какое то время, пока человек не придет в себя – опер становился для него чуть ли не лучшим другом, советовавшим рассказать ему чистосердечно о всех своих прегрешениях.

Диалог, поединок сыщика с преступником с изложением последнему доводов следствия, представление улик, доказательств, уличающих его в совершении преступления, опровержение его доводов – это все тоже, наверное, бывает… И по большей части в кино.

В те годы опера на земле работали немного по другому. Жулика, при наличии минимальной информации, указывающей на его причастность к преступлению или даже подозрения на его причастность, доставляли в отдел и просто «Кололи… Кололи до самой заницы».

Мастерство опера заключалось в том, чтобы на «голых пальцах» развести «жульмана» и вытащить из него признательные показания, закрепить их в последующем любыми другими сведениями способными стать доказательствами, что бы даже если в последующем жулик откажется от своих показаний или скажет, что его заставили себя оклеветать – собранных материалов хватило бы с лихвой на обвинительный приговор.