Дмитрий Каралис – Литературный альбом: Москва – Санкт-Петербург. Классики. Наставники. Коллеги. Друзья (страница 4)
Именно эта пьеса принесла Булгакову широкую известность. Тысяча спектаклей на мхатовской сцене при неизменном аншлаге! Постановки в театрах страны! Но критика с самого начала громила «белогвардейский» спектакль. То, что прощал Булгакову прошедший Гражданскую войну Сталин, не могли простить бдительные бойцы идеологического фронта и коллеги-писатели: в 1929 году спектакль изъяли из мхатовского репертуара (в 1932 году по указанию Сталина восстановили).
Булгаков весь в работе. Хронология московского периода жизни Булгакова, которую чуть ли не по часам восстановили его биографы, показывает, что все годы писатель постоянно творил: писал либретто к операм, готовил инсценировки своих и классических произведений, сотрудничал с киностудиями, сам выступал в спектаклях МХАТа, переделывал старые вещи и готовил новые.
В 1929 году Булгаков знакомится с Еленой Сергеевной Шиловской, женой начальника штаба Московского военного округа. Начинается роман. В 1932 году после долгих выяснений отношений и угроз мужа застрелить соперника она уходит к Булгакову и становится третьей, последней, женой писателя. Елена Сергеевна послужила прообразом Маргариты в известном романе.
Некоторые исследователи полагают, что на рубеже 1920–1930-х годов «Булгаков оказался в наихудшем положении: пьесы его были сняты с репертуара, травля в печати не ослабевала, возможность публиковаться отсутствовала. В этой ситуации писатель вынужден был обратиться к высшей власти, прося либо предоставить ему работу, либо отпустить за границу». По воспоминаниям Е. Шиловской, письмо было отправлено Сталину, Молотову, Кагановичу, Калинину, Бубнову (тогдашний нарком просвещения) и др.
Чем закончился телефонный разговор со Сталиным, мы знаем: Булгаков получил место штатного режиссера во МХАТе, куда не мог устроиться собственными стараниями. Удивляет другое. Никто не вспоминает, что пьесы Булгакова в это время с успехом шли во Франции, Германии, Англии, Америке, и он получал через своего младшего брата Николая, живущего в Париже, причитающиеся от спектаклей гонорары. Никто не упоминает, что в это время Булгаков постоянно инсценировал классику и писал либретто к операм советских композиторов, за что платились приличные гонорары и постановочные отчисления от спектаклей. Как-то забывается и то, что Булгаковы жили в приличной трехкомнатной квартире писательского кооператива в двадцати минутах ходьбы от МХАТа, постоянно ездили отдыхать. Булгаков сообщал в одном из писем: «Я пишу “Мертвые души” для экрана и привезу с собой готовую вещь. Потом начнется возня с “Блаженством”. Ох, много у меня работы! Но в голове бродит моя Маргарита, и кот, и полеты…»
Он творил! Он любил и был любимым!
В черновике письма от 30 мая 1931 года, сохранившемся в архиве писателя, Булгаков признавался: «Хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам. Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому, что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти. Вы сказали: “Может быть, вам действительно нужно ехать за границу…” Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР».
Но вождь так и не вызвал Булгакова для разговора. Булгаков всю оставшуюся жизнь ждал этой встречи или нового звонка из Кремля. Он хотел, чтобы власть любила его, чтобы Хозяин признал в нем Мастера. В одном из сохранившихся набросков письма Сталину Булгаков просил его «стать моим первым читателем», явно ориентируясь на опыт взаимоотношений Пушкина и Николая I и, вероятно, рассчитывая, что печать сталинского одобрения послужит для его произведений пропуском во все театры страны, как это случилось с «Днями Турбиных».
В те советские годы писатели начинали ездить за границу: Есенин, Леонов, Пильняк, Маяковский, Ильф с Петровым. Они привозили гонорары и авто, ходили в шикарных костюмах и ботинках, танцевали в ресторанах фокстрот и, покуривая сигареты с золотым ободком, выступали на диспутах о роли женщины при социализме. В 1931 году благодаря посредничеству М. Горького выехал во Францию Е. Замятин с супругой, автор скандального романа «МЫ», – Булгаковы с завистью махали вслед уходящему поезду…
Булгаков еще несколько раз писал письма в разные инстанции с просьбой отправить за границу «на тот срок, на который сочтет возможным Правительство», но ответ всегда был отрицательный.
Выскажу крамольную мысль: если бы Сталин отпустил Булгакова за границу, роман «Мастер и Маргарита» мог бы не состояться…
Для того времени, в котором жил и творил Михаил Булгаков, его бытовая и литературная биографии достаточно благополучны. Вспомнить хотя бы судьбы повесившегося Есенина, расстрелянного Бориса Пильняка, застрелившегося Маяковского, хлебнувшую тюремного горя Ольгу Берггольц, погибших в заключении Николая Клюева и Осипа Мандельштама, отодвинутого от литературы Андрея Платонова и многих других литераторов, чьи жизни оказались в руках желтоглазого человека с оспинами на смуглом лице.
Написав едко сатирические «Собачье сердце», «Зойкину квартиру», «Дьяволиаду» и «Роковые яйца», Булгаков, конечно, бросил вызов власти – вольно или невольно. Сатириков не любит никакая власть. А если любит, значит, это не сатирик, а барахло, «смехопанорама» какая-нибудь. Пламенный революционер Л. Б. Каменев отозвался о «Собачьем сердце» как об остром памфлете на современность, печатать который ни в коем случае нельзя. Прислушались – не печатали шестьдесят два года. Лишь М. Горький заступился: назвал «Роковые яйца» «остроумной вещью». Кстати, позднее, чтобы поддержать коллегу, против которого ополчились критики, Горький заказал Булгакову книгу о Мольере для серии «Жизнь замечательных людей». Правда, другой литератор – А. С. Тихонов (Серебров) – «накатал» на книгу такой отзыв, что хоть на Соловки высылай.
Михаил Булгаков умер в возрасте сорока девяти лет от нефросклероза и похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.
Да, не все было гладко в его жизни. Но он творил, знал успех и неудачи. Умирая, понимал, какой художественной силы роман оставляет после себя. Он любил и был любимым! Он любим до сих пор: его имя в списке самых читаемых авторов.
6. Зачем звонит колокол? (А. Герцен)
Александр Герцен, внебрачный сын русского дворянина Ивана Яковлева и шестнадцатилетней немки Луизы Гааг из Штутгарта, человек с выдуманной его отцом «сердечной» фамилией, писавший под псевдонимом Искандер, поклялся в молодости на Воробьевых горах вместе со своим другом Николаем Огаревым отомстить самодержавию за казнь декабристов, и на всю жизнь остался верен этой клятве. Написал с десяток прекрасных литературных произведений. Издавал в Лондоне диссидентскую газету «Колокол» и умер на чужбине, чтобы через полвека вернуться в Россию, ставшую к тому времени СССР, названиями тысяч улиц, проспектов, кораблей, библиотек и институтов.
Сашеньке Герцену было 13 лет, когда он узнал, что жестокий царь повесил пятерых дворян, не простив им бунтарское выступление на Сенатской площади. В июле 1934 года Александр Герцен, принимавший участие в молодежных кружках, сам был арестован как «смелый вольнодумец, весьма опасный для общества» и привлечен к делу о «несостоявшемся, вследствие ареста заговоре молодых людей, преданных учению сенсимонизма".
Через девять месяцев тюрьмы читают приговор: смертная казнь! После унизительной паузы, во время которой в душах молодых людей всё переворачивается, объявляют, что император повелел заменить ее ссылкой.
По мысли верхов, молодые вольнодумцы-повесы должны быть по гроб жизни благодарны его императорскому величеству за счастливое избавление от казни. А вот фиг вам! Кто Богу не грешен, тот царю не виноват! Мы людей не вешали, бунт не умышляли, из казны не крали – мы лишь думали иначе и хотели, как лучше для народа и державы. А нас за это в тюрьму и ссылку? Ну, погоди, сатрап, мы до тебя доберемся!
И добрались. В сорок лет Герцен, уже познавший тюрьму и ссылку, поставил в Лондоне со своим другом Огаревым первый станок вольной русской прессы, и принялся выпускать сначала революционные прокламации, затем журнал «Полярная звезда» с профилями казненных декабристов, а в июле 1857 года и газету «Колокол», объявив, что его колокол будет звонить по поводу любой российской несправедливости: будь то невежество сената, воровство сановников или издевательства чиновников над народом.
Вольная русская типография, стала выпускать в сторону России типографские снаряды такой сокрушительной силы, что сановники и царский двор только покрякивали, а притесняемые властью хихикали, потирали руки и корректировали огонь: «Вот этот украл, вот этот сирот обижал, бейте по ним прямой наводкой!» Герцен и Огарев даже специальное приложение к своей газете учредили: «Под суд!», где печатали сообщения о взяточниках, казнокрадах и притеснителях. В лондонской приемной «Колокола» все время толпился народ – обиженные вдовы, пострадавшие за правду мужи, молодежь, испытавшая несправедливость власти. Лондонский «Колокол», который из нашего времени можно сравнить с «Голосом Америки», киножурналом «Фитиль» и «Литературной газетой» вместе взятыми, ждали в российских городах и дворянских усадьбах. Напечатанные на тонкой бумаге листы «Колокола» тайно ввозились через границу и расходились по России.