Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 77)
Лавр уклонился от объяснений. В последние годы правнук стал раздражать его своим то ли придуриванием, то ли действительным непониманием элементарных вещей.
Да, Лавр знал, где размещалась Либерея. Был знаком и с Данилой Лысым, царским книгохранителем. Тот в недавние годы жаловался, что царь Фёдор не проявляет к библиотеке интереса. «Иван-то Васильевич приходил паки-паки», говорил он. «Велик был и смышлён»… Сменивший Фёдора царь Борис библиотеку жаловал, а наипаче[145] – юный сын его Фёдор, проявлявший большую тягу к знаниям.
Теперь он призадумался. Всё ближе были времена, в которые как раз и могла исчезнуть Либерея! Может, спрячут её свои люди, а потом и найти не смогут. А может, польский ворог увезёт или, скорее, спалит в печах Кремля лютой зимой 1611–1612 года. Не тот ли это случай, когда его вмешательство в историю окажется благотворным?..
На следующее утро пошёл он к Даниле Лысому:
– Надо бы обдумать, как спрятать книги сии, дабы беды не случилось.
Данила уважал Лавра, знал, что тот в лихолетье однажды уже спас Либерею. Но теперь, хоть и сам тужился волнениям в стране, страхам Лавра не поверил.
– Народ православный мудр! – сказал он. – Вера ведёт нас, а бог спасает! Каких бед ждёшь ты, чтобы Либерею прятать?
Пересказывать ему будущие ужасы Лавр не мог – всё равно не поверит, и просто стал убеждать, что, конечно, бог спасает, но бережёного тот же бог пуще прочих спасает. Так почему бы за́годя не обдумать, куда поместить драгоценные книги, когда пожар полыхнёт, или враг подступит ко стенам?
– Отправь людей верных в дальние монастыри, – советовал он. – Выбери самый укромный и тихий, где народу мало, и не узнали бы чужие. Вели настоятелю сделать под полом в церкви, или внутри монастырских стен тайник. Ме́ста надо мало! Сорок аршин квадратных[146], всего-то, если складывать в семёрочку на дощатые рамы. И к нужному дню чтоб уже было бы готово.
– Как так, «складывать в семёрочку»? – заинтересовался Данила.
У Лавра был опыт, приходилось ему складировать книги в матушкиной библиотеке, когда там ремонты делали. Он и объяснил: три книги так, а к ним вплотную четыре книги этак. На них – слой наоборот, здесь четыре, а здесь три. Клади хоть в человечий рост, стопа не рассыплется – главное, по толщине подбирай. Он даже взял несколько фолиантов и показал процесс на деле.
И уж заодно – чтобы два раза не бегать, Лавр обещал Даниле, что пришлёт к нему родича своего, ярыжку Глеба, коему Данила может верить как себе. Осталось уговорить правнука. Согласится ли? Он ещё вчера и знал, что за Либерея такая.
Вечером завёл с внуком серьёзный разговор. Поначалу шло туго. Глебу вовсе не улыбалось работать от зари до зари: днём в приказе, вечерами за-ради денег стричь избранных клиентов, и ещё ходить к какому-то Даниле за какими-то пустяками.
– Проследить надо, куда попадёт Либерея! И всё! – объяснял ему, изнемогая, Лавр. – Ни носить, ни копать не надо. Торчать там сутки напролёт тоже не надо. Я старый! Даже воцарения самозванца могу не дождаться. Но я всё организовал, тебе только и дела, когда начнут стрелять, неотлучно быть рядом с Данилой, запомнить, куда сложат книги, и донести радостную весть потомкам.
В конце концов, Глеба пробило. Уверовав со слов Лавра, какую ценность представляет собой царская библиотека, он немедленно начал мечтать, как найдёт её в
В Польше объявился некто, назвавшийся именем царевича Дмитрия, погибшего во младенчестве. Магнат Ежи Мнишек – воевода сандомирский, начал вооружать его для похода на Русь. Осенью войска самозванца достигли русских пределов, в ноябре дошли до земли Северской.[148] Дипломаты не могли разрешить эту ситуацию, и в начале 1605 года Борис Годунов вторично сменил главу Посольского приказа, назначив на этот пост Ивана Грамотина. И велел ему вместе с войском отправляться в помощь осаждённому Путивлю.
Пока дошли, изменники сдали самозванцу Путивль. Простонародье и дворяне города-крепости присягнули ему. Вслед за Путивлем добровольно сдались Рыльск и Курск, Севск и Кромы, многие другие города и сёла.
Борис негодовал – но ничего не мог изменить! За семь лет своего правления он так много сделал для страны, но никто не брал в расчёт его достижений. Победное движение на юг и восток, строительство каменных крепостей на границах, развитие наук, подъём производства – ничто не интересовало злопыхателей. Лучше всех его успехи были известны литвинам и полякам, и как раз они присылали агитаторов против царя.
Апрельским днём царь, с утра совершенно здоровый, позавтракав, неожиданно умер. Колокола московских церквей ударили набат.[149] Об отравлении говорили в полный голос: те, кто поддерживал царя – с негодование, а те, кто шёл против него – с радостью и гордостью. Московский служилый слой бурлил, везде спорили до драки.
Войско, пришедшее из Москвы в Северские земли ради битвы с Дмитрием, вместо войны присягнуло ему. И главный царский дипломат Иван Грамотин – тоже! Люди, которым царь Борис доверил управление своей страной, отравили его, и в первые же дни по его смерти кинулись предавать его дело…
Похоронили Годунова в Архангельском соборе без царских почестей. На царство был венчан его сын Фёдор, образованный юноша, знаток языков, первый в России картограф. Из курса истории Лавр помнил, что Фёдор пробыл в царях от силы два месяца – и память его не подвела! Да, два месяца… но каких! Суматошных, бешеных, нестабильных, переполненных сомнениями и страхами.
Везде, во всех Приказах засели агенты самозванца. На площадях горлопаны славили европейскую культуру, у церквей – убеждали прихожан, что Дмитрий несёт им подлинное христианство. Православные горожане били этих горлопанов, после чего русские бояре на заседаниях Боярской думы осуждали дикость вечно пьяного и готового на драку народа, зачитывали энциклики о необходимости его воспитания и европейского просвещения.
О том же твердили печатные листовки, завозимые из Литвы: о культуре, заботе и любви, которые несёт с собой царевич Дмитрий, чудом спасшийся, будучи маленьким мальчиком, от покушения Бориса Годунова, жестокого тирана и бессердечного убийцы, расчищавшего дорогу к власти для своего наследника Фёдора, который и узурпировал ныне трон. Виднейшие сановники страны вроде Василия Щелкалова, некогда всесильного слуги того же царя Бориса, переходили к самозванцу.
С одной из делегаций у Дмитрия побывал и Глеб. Вернувшись, сказал с сомнением:
– Безбородый… Такому здесь не усидеть.
– Так, известно же, – ухмыльнулся Лавр. – Меньше года ему Кремль занимать.
– Правда, что ли?..
В первых числах июня толпа возбуждённых горожан, жаждущих европейских ценностей, разграбила царский дворец. Искали царя Фёдора Борисовича с матушкой, но те успели скрыться. Тогда со злости вынесли из Архангельского собора труп Бориса Годунова. Кинули на землю, пинали ногами, плевали на него.
От самозванца прискакали, сурово хмуря брови, два перекинувшихся к нему князя с оружными людьми и выполнили его задание: поубивали ножами или петлёй тех важных персон, кто упорно поддерживал царя, противясь европейскому пути России.
Слабых духом, не желавших быть зарезанными, склонили к измене.
Престарелого патриарха Иова – первого в русской истории патриарха! – за то, что предал анафеме самозванца и его сторонников, а купно и тех, кто государю изменил, увезли под надзором в монастырь.
Наконец, убили самого царя – умницу Фёдора Годунова, и мать его тоже убили.
Аппарат управления не работал, приказные разбежались.
До входа в столицу войск Дмитрия оставалось несколько дней…
Ещё при жизни своей Борис Годунов, для вовлечения страны в международную торговлю, распорядился, чтобы Посольский приказ отправил бы посольство из пяти человек в Венецию и Геную. Затем сын его Фёдор, продолжая дело отца, выдал на то грамоту. Но отправить делегацию не смогли из-за того, что враги перекрыли все пути. Когда стало ясно, что враги эти вот-вот уже будут в Кремле, и медлить нельзя, решили плыть Волгой на Каспий, а оттуда через Персию и Турцию пробираться к Средиземному морю. Однако три члена делегации ни с того, ни с сего обернулись фанатиками самозванного Дмитрия, и ехать не захотели. С другой стороны, к двум оставшимся примкнули несколько других посольских, желавших скрыться из Москвы. Они боялись польского террора и везли с собой семьи, надеясь, что грамота государя, пусть даже покойного, поможет им неплохо устроить свою жизнь в Венеции.
Загрузились уже на судно в устье Яузы, и вдруг – новость: толмач с турецкого и греческого языков, прозванием Бобрик, получив от них задаток, скрылся!
Старший группы беглецов, то есть, тьфу, дипломатической миссии, подьячий Сазон Карпов метнулся к приказному дворянину Лавру. Уж этот все языки знает! А может, даже знает, где Бобрик спрятался.
Лавр сидел в приказной избе и смотрел на Ивановскую площадь Кремля.
Слюдяные окна избы были вынуты из рам: июньская погода позволяла, а на ночь Лавр закрывал проёмы ставнями. Делать эту холопью работу приходилось самому, ибо уже три дня никто из приписанного к делу людия не появлялся. Некоторые сидели по домам, ожидая, что будет, но большинство ушло встречать пока ещё не венчанного в цари Дмитрия. Считалось, чем раньше ему поклонишься, тем выше будет благодарность. Все знали, что глава Посольского приказа Грамотин, присягнувший первым, произведён уже в думные бояре.