Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 74)

– Отнеси тому, в сени.

– Подождёт! – усмехнулся Ульян.

– Что ты, будто не русский? Он с мороза пришёл!

Ульяну эта фраза не понравилась.

– Я тоже с мороза, – нахмурился он, но чашу взял и в сени отнёс. Вернувшись, объяснил:

– Человека этого наш гонец подобрал на Калужском тракте. Валялся в снегу голым. Мороз, вокруг на пять вёрст никого, а он голый, но живой.

– А где одежда его была?

– Нигде её не было, вот оно что. Как и у тебя, когда ты лежал голый в лесу, – и Ульян озадаченно подерибал[132] под шапкой.

– Я же объяснял, что портки мои река унесла.

– Да, слышали уже. Та река, до которой идти две версты. – Он помолчал. Добавил: – Говорит по-нашему еле-еле, как иноземец. Почти как ты, когда появился неведомо откуда. И тоже без бороды. В общем, я привёл этого найдёныша тебе.

– А мне зачем? Берите себе. Ямщиком будет! На морозе не мёрзнет, а?

Сказав это, Лавр деланно засмеялся. Он тянул время, чтобы обдумать ситуацию. Шансов, что откуда-то взявшийся голый – такой же, как он, пришелец из будущего, было меньше одной миллионной процента. А даже если так, то кто он?.. Свой, или англичанин?

– Но мы же, – рассуждал Ульян, – не знаем, кто он. Он голый! Отпускной грамоты нет. Проезжей грамоты тоже нет. Пытались отдать его в Разбойный приказ. Там спрашивают: «Какая вина на нём»? А никакой. Они и не взяли. Правильно было бы расследование назначить, вдруг тут колдовство. Но я сказал, что надо отдать его вам.

Было понятно: сейчас новоявленный князь начнёт что-то выпрашивать. Намёки его, что надо бы расследовать, при помощи какого колдовства появился у той дороги возле Мурома сам Лавр, всегда кончались предложением, что надо Лавру ради сохранения тайны делиться с Ульяном благами. Был бы жив его отец, одаривший тогда Лавра своим богатым халатом, Ульян бы не посмел себя так вести. Но отец его давно погиб…

– Я нарочно тебя ждал, Маджид. Посылал своего старшенького, чтоб следил, когда все уйдут. Ибо ещё одно дело есть! – С этими словами он начал вытаскивать из-за пазухи тёмные бутылки: – Говоришь, я не русский. А я наоборот! Пива принёс.

– Ха! – и Лавр полез в сундук за жестяными кружками. – Молви дело, наконец!

– Дело вот в чём. Мёд вам, посольским, дают вельми добрый, а нам худой. То жидкий, то восковатый. Мы же ваших послов возим, и видим, что у вас мёд лучше!

– А я тут при чём?

– Замолви, Маджид, за меня словечко Соймонову.

Лавр прикинул, что, не иначе, за такой блат[133] придётся отдать дьяку Сытного двора Соймонову даже не отрез, а как бы не штуку сукна. Сукно, положим, даст Ульян, но за мздоимство царь кому угодно может голову снести, а просить дьяка, и рисковать своей головой придётся ему, Лавру.

– За три баклажки пива? – спросил он. – Совсем ты ума лишился. Зачем это мне?

– Пиво, это что! У меня пивоварня своя, мне не жалко. Но аз человечка тебе привёл! Иноземца!

– Этот голый, может, просто пьяница. С пьянки да от мороза язык у него заплетается, вот вы и не можете его понять.

– Нет, он грамотный! Держится смело! Не из простых… Ни мы, ни Земской приказ, ни Разрядный такого судить не можем.[134]

– Быть по сему, – подумав, согласился Лавр. – Пойду на Сытный двор, поговорю о тебе. Но не завтра. В общем, с тебя штука сукна. Не мне, Соймонову.

– Благодарен буду, Маджид! Не сукна – шёлка принесу! Нам ямщики привозят.

– Контрабанда?

– Что? – не понял этого слова Ульян.

– Лучше бы они вам мёд привозили[135], – замял свою оговорку Лавр.

Посмеялись, потом Лавр велел:

– Зови, кого ты там привёл, – и стал сбивать сургуч с горлышка бутылки.

Ульян вскочил, широкими шагами ушёл за дверь, ввёл в горницу молодого парня, практически подростка, в шубе до пят и меховых сапогах. Представил его:

– Вот он! Глебом кличут, – а парню строго пояснил: – Смотри, се твой новый хозяин Маджид. Что он скажет, то и будешь делать. Понял? – а поскольку парень не отвечал, во все глаза и даже открыв рот глядя на своего «нового хозяина», обратился к Лавру:

– Буду ждать, Маджид! Зови, когда пойдёшь на Сытный двор.

И повернулся, собираясь идти вон.

– Эй, эй! – удивился Лавр. – Надо бы бумагу составить.

– Забирай так, без росписи. Он по бумагам не проходит, – и Ульян распахнул дверь.

– А пиво? – крикнул Лавр.

– Это тебе!

Двери хлопнули. Ульян ушёл.

– Пиво? – простужено прохрипел незнакомец. – Где пиво? – он схватил бутылку, налил, разбрызгивая, в кружку и стал пить. Лавр молча смотрел на него: абсолютно чужой человек.

– Ну, здравствуй, – выпив и переведя дух, молвил незнакомец. – Я всё гадал, куда он меня ведёт. То Маджиду, говорит, сдам, то Персу. А оказывается, Лавру Гроховецкому! Моему прадеду с Чистых прудов. Поверить не могу. Не узнаёшь меня, что ли?

– Нет.

– Брось! Да, когда виделись в твоих тридцатых годах, я был уже стариком, но узнать-то можно! Ну, вглядись.

– Не помню тебя.

– Я работал в парикмахерской на углу Покровки! Глеб Денисович я! Стриг тебя много раз, а потом болтали на крыльце!

– Извини, внучек, – с сомнением сказал Лавр. Ту парикмахерскую он хорошо знал, а с парикмахершей Надей чуть было не закрутил романа. – Меня стригла Надя, а вторым там был не ты, а глухой Иван Кузьмич.

– Кузьмича знаю, а что за Надя? Какая Надя? Не было у нас Нади.

Опять хлопнула незапертая Лавром дверь. Вернулся Ульян:

– Шубу забыл! – крикнул он. – Шуба на нём наша, ямщицкая! Скидывай, болезный.

– Полный зашквар![136] – криво улыбнулся Глеб и скинул шубу; под ней не было совершенно ничего.

Лавр возмутился:

– Ты что творишь? Коли шуба тебе столь мила, то забирай её вместе с мо́лодцем. И пиво своё. И никакого тебе мёду.

Ульян помялся, повздыхал, махнул рукой, и опять ушёл.

– Снимать шубу с голого! – шумел Лавр. – Ещё бы сапоги стянул! И без шапки тебя по морозу гонял! Всё-таки не русский он человек… Так, что ты там про Надю говорил?

– Не знаю я никакой Нади!

– Я в этом году окончил школу, – вещал Глеб Гроховецкий. – В 2017-м. А где учиться дальше, не решил ещё. На бюджетные места в хороших вузах у меня мало баллов по ЕГЭ, а где баллов на бюджетку хватит, не хочу. Отец мне: иди учиться за деньги! Я оплачу. Но это … ха-ха! Его оплату придётся стопудово покрывать своими результатами, и если что не так, он будет нудить, а на фига надо. Зачем учиться? Я освоил НТМL, CSS, JavaScript, PHP и MySQL. У отца свой интернет-магазин, и я сам собрал ему веб-сайт.

Он взглянул на Лавра, пояснил:

– Отец контроллерами торгует.

Они сидели в избе Лавра. Было слышно, как снаружи свистит ледяной ветер. В печи, к кирпичному боку которой притулился Лавр, потрескивали дрова. Глеб устроился на кованом сундуке со сдвинутой к бревенчатой стене, для мягкости, периной, набитой сеном. Он уже насытился, съевши холодного мяса с квашеной капустой, и пил пиво – не то гадкое, что принёс Ульян, а из запасов Лавра.

– По жизни я, вообще-то, хардкорный геймер, – сказал правнук, высосав очередную баклажку. – Мне нравятся квесты, сделанные по историческим фактам. Люблю комбинации квеста и экшена, особенно игрушки в жанре стимпанк.

Лавр подумал, что такими речами этот юноша и впрямь мог свести с ума ямщиков. О чём он говорит?! И зачем. Он – в московском царстве Ивана Грозного! Ему известно, кто я, и откуда. И он сыплет словами, которые мне заведомо непонятны. Может, это результат шока? Или он дурачок, мой правнук, и упивается собственной значимостью, показывая, насколько больше всех остальных здесь он знает?

Лавр посмотрел в угол, где прикорнула на лавке его жена Анна. Она, покормив их и перемыв посуду, завернулась там в тряпьё и заснула. Слушать их беседу, а тем более понимать их речи, она была не в состоянии.

– Стимпанк – это когда в инвентаре показаны старинные механизмы, паровозы, дирижабли, – бубнил правнук. – Я когда жил в XIX веке, замечал, где дизайнеры прокололись. Мода не та, причёски. А то вдруг мамонтов напустят. Ты видел мамонтов?

– Видел, – отозвался Лавр. Его разморило, он тоже хотел спать.