Дмитрий Калинин – Дао Вероники. Книга о необычайном (страница 8)

– Не думаю, что у тебя есть основания так говорить, – недовольно заметил я.

– А ещё склонность защищаться, – мстительно добавила моя неласковая компаньонка. – Что защищаешь-то? Тайные подвалы своего драгоценного внутреннего мира?

Я почувствовал раздражение.

– А что, это не естественно?

– Не естественно хранить хлам в подвалах и тратить кучу сил, чтобы его охранять, – она насмешливо, но добродушно посмотрела на меня.

– Почему ты опять нарушаешь мои границы? – начал было я, но Вероника с досадой перебила:

– Отстань! – и, кинув взгляд в окно, добавила: – Кажется, сейчас будет остановка.

Автобус подъехал к придорожному кафе. Мы вышли и немного походили, разминая ноги. От утренней свежести не осталось ни следа; солнце уже припекало, а порывы тёплого ветра поднимали лёгкие струйки пыли, красноватой от какого-то специфического вида местной глины.

В кафе Вероника попросила, чтобы я купил ей молочный коктейль и что-нибудь перекусить, сунула мне в руки свой рюкзачок и пошла к очереди, образовавшейся перед туалетом. Я поизучал богатое разнообразие местной выпечки, потом взял несколько рогаликов, кофе, и отнёс всё это за свободный столик. Посмотрел в сторону своей попутчицы, в который раз удивившись, насколько она маленькая – даже не выделяется среди низкорослых местных женщин. Словно почувствовав мой взгляд, Вероника обернулась и вопросительно кивнула. Я махнул ей рукой – «Всё хорошо».

Несмотря на непредсказуемость и взбалмошность, а может быть, именно благодаря им, Вероника нравилась мне всё больше, однако сейчас в моей голове был бардак, и требовалось привести мысли в порядок. Я принялся размышлять над вскрывшимися обстоятельствами. Итак, сначала была встреча с сайгонским стариком, ставшая причиной моего поспешного отъезда из Вьетнама. Потом произошла история с собакоголовым в ржавой бочке. Оба события я почти сразу забыл. Вероника как-то умудрилась вытащить их из моей памяти, и… меня вдруг осенило: всё её дикое поведение было всего лишь спектаклем, разыгранным с единственной целью, – заставить меня вспомнить! Она знала об этих событиях, но не их детали и форму, а то, что они происходили, и зачем-то хотела, чтобы я вспомнил о них тоже. Знала она и то, что мой собакоголовый и её Лепесточный пёс – одно и то же, и вот это уже совсем не укладывалось в моей голове.

Немного поколебавшись, я залез в её рюкзачок и вытащил блокнот, желая снова посмотреть на Лепесточного пса. «Да, всё верно, так и есть» – убедился я, ещё раз внимательно изучив рисунок. Я так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как вернулась Вероника.

– Ну и что ты делаешь? – раздался надо мной её подчёркнуто ласковый голос. Я поднял глаза. Она стояла возле меня, подбоченившись, а в её выразительном взгляде читалось требовательное недоумение.

– Как видишь, шарюсь в твоих вещах! Ты же вот позволяешь себе копаться в моей памяти.

– А ты согласен на это?

– Как будто у меня есть выбор.

Вероника хитро прищурилась.

– Что ж, никто тебя за язык не тянул. Ладно, шарься, если интересно. Но вот где мой коктейль?

– Ой, прости, совсем забыл! – я собрался было встать, чтобы принести напиток, но она махнула рукой и сама направилась к стойке.

«Сейчас вернётся, и всё у неё выясню» – решил я. Но когда Вероника наконец-то уселась за столик, протянула мне один из двух зеленовато-кремовых коктейлей, изящным движением поправила волосы и очаровательно улыбнулась, мне вдруг расхотелось что-либо выяснять. С ней было интересно так, как ни с кем раньше, и это главное.

Вероника отпила коктейль и зажмурилась от удовольствия. Вдруг рассмеявшись, она принялась рассказывать, как двое суток добиралась в Камбоджу из Лаоса, и как, уже приехав в Пномпень, три вечера кряду выходила на главную набережную, где мы наконец вчера встретились. Когда она стала говорить, какое поначалу я произвёл на неё странное впечатление, откуда-то со стены на моё плечо вдруг спрыгнул геккон. Маленькая ящерка была так стремительна, что её прикосновение заставило на миг затаить дыхание. Она словно бы сообщила: «Да» – и тут же была такова, а я радостно воскликнул:

– Смотри-ка! Он говорит, что мы неслучайно встретились!

Вероника рассмеялась.

– А ты до сих пор сомневаешься, что мы в одной лодке?

– Ника… – я на секунду замялся, – если бы ты меня не шокировала своими дикими выходками, мне не удалось бы ничего вспомнить. Ведь так?

Не отрываясь от коктейля, она окинула меня заинтересованным взглядом.

– Надо же, догадался. Да, всё так.

– Ты специально так себя вела?

Вероника довольно кивнула.

– А нельзя было как-то помягче?

– А зачем? – она чуть кокетливо вскинула брови. – Привыкай, я такая.

Я усмехнулся.

– А почему я вообще всё это забыл?

Она долго смотрела на меня, а потом сказала:

– Потому что ты постоянно врёшь. Вот я и требовала, чтобы ты прекратил это. Я просто не уточнила, что делаешь ты это неосознанно. Ой, кажется, пора бежать!

Водитель несколько раз прокричал что-то и замахал нам рукой – похоже, все уже были в сборе и ждали только нас. Мы проглотили остатки кофе, схватили недоеденные рогалики и побежали в автобус.

– Так вот, – продолжила Вероника, когда мы уселись на свои места. – Ты постоянно врёшь себе, потому что носишься со своей личностью, как с писаной торбой.

Я приподнял брови, выражая недоумение. Вероника тут же сгримасничала, передразнив меня, и сказала:

– Что ты на меня так смотришь? Ты отрицаешь всё, что даёт мир, если это выходит за рамки твоих представлений о мире.

– Но ты же совсем не знаешь меня, – возразил я. – Я всегда открыт новому.

– Вот как? Тогда ответь, допускаешь ли ты существование, скажем, алхимии?

Я уверенно кивнул.

– Конечно. Я уважаю Юнга, который относился к алхимии весьма серьёзно. А…

Вероника тут же перебила меня:

– При чём тут Юнг? Вот лично ты веришь, что алхимия существует прямо здесь и сейчас?

Я хотел было ответить утвердительно, но вдруг задумался. Действительно, про алхимию я знал только то, что читал когда-то в книжках, но я ни разу не сталкивался с ней в реальной жизни. Теоретически я, конечно, допускал, что существует нечто, лежащее за границами моего рационального представления о мироустройстве, но вот верил ли я в это по-настоящему? Пожалуй, что и нет.

– Умом ты допускаешь, а сердцем – не веришь, – Вероника словно прочитала мои мысли. – Твоя вера спит. И когда алхимия вторгается в твою жизнь, твоя личность начинает яростно обороняться, потому что всё иррациональное несёт для неё угрозу. Личность просто защищает свои границы и говорит: «Этого не существует».

– И ты в это веришь? – осторожно поинтересовался я.

Она окинула меня внимательным взглядом.

– Сайгонский старик, собакоголовый, Лепесточный, а ещё то, что я знаю про твои ночные кошмары – тебе этого мало? Ведь ты никогда не сможешь объяснить всё это рационально, как бы ни старался.

– Допустим, – чуть помедлив, кивнул я.

– А всё это и есть проявления алхимии. Но когда твоя личность сталкивается с подобным, она обманывает тебя, убеждает, что ничего не происходит. И ты всё забываешь. Это нужно, чтобы сохранить власть над тобой.

Я потряс головой.

– Погоди, Ника, ничего не понимаю. Кто кого обманывает?

– Ну что тут непонятного? – с досадой поморщилась она. – Твоя личность обманывает тебя. Вот представь себе солнечный луч. Он упирается в стену, на стене появляется пятно света.

Я сосредоточенно кивнул.

– Солнечный луч – это ты, стена – это окружающие люди, а пятно света на ней – твоя личность. А теперь смотри: нет стены – нет и пятна; нет общества – нет и личности. Но солнечный луч-то остался!

Я снова кивнул. Вероника искоса посмотрела на меня, передразнила мой жест и продолжила:

– Личность воплощается в присутствии других личностей, но без них она тут же исчезает. Она – иллюзия, которую порождают подобные ей иллюзии. Но сама личность убеждает тебя в обратном, а для этого сужает твоё восприятие исключительно до своего отражения в людях. Понимаешь?

– Не совсем, – осторожно заметил я. – Почему же личность не исчезает, когда человек остаётся в одиночестве?

– А человек никогда не остаётся в одиночестве. Он постоянно удерживает в уме образы других людей и ведёт с ними непрерывную внутреннюю беседу.

Я скептически посмотрел на неё.

– Это какая-то метафизика.

– Да, – с важным видом кивнула Вероника, – метафизика.

Я тут же принялся спорить:

– Мне всегда казалось, что личность есть ни что иное, как индивидуальность, а из твоих слов выходит, что она – просто социальная маска.