Дмитрий Иванов – Нищий барин (страница 2)

Ой, уморят меня местные эскулапы!

— Спустил и молодец! Хватит! Что там Тимоха мой?

— Да, что ему будет, собаке? — зло отзывается Матрена. — Жрет как не в себя! Очнулся давно, чего тут непонятного — подлое сословие.

— Что со мной? — спрашиваю я с целью потянуть время и понять — раскололся таксист или нет? В дурку неохота.

— Ушиблись вы, барин, но я вас спас! — гордо отчеканил круглолицый доктор, явно ожидая оваций по этому поводу.

Лезу в ящик стола (с какого перепуга я вообще знаю, где тут что лежит?), вытаскиваю свежеотчеканенную полтину с двуглавым орлом и протягиваю лекарю. Тот, чуть ли не в реверанс становясь, кланяется и — на минуточку! — целует мне руку. Я, честно говоря, в шоке, но делаю вид, что всё так и должно быть. И тут меня снова колбасит: а откуда я знаю, где тут монеты лежат, сколько дать денег доктору за приём и выезд⁈ Руку мне ещё целуют, как барышне! Тьфу…

— Идите, а мне Тимоху позовите, — отдаю приказ Матрене и лекарю.

— Завтра надо бы повторить, — угодливо говорит обладатель пятидесяти копеек.

— Вылечил уже, будешь нужен — позову! Отвезите его назад.

— Мне бы муки пеклеванной с собой. Я и купить могу! — не уходит лекарь.

— Ну, покупай, коли богат. Как раз на полпуда хватит, — смеюсь я.

А в голове мелькает: «За десять минут работы — косарь по-нашему! Не хило тут кровь пускают…» Опять не мои мысли.

Лекарь, наконец, уходит, и ко мне приводят Тимоху-Адама. Киваю Матрене, чтобы оставила нас одних.

— Ты понял, что случилось? — азартно шепчет таксист. — Мы в прошлое попали! Как в кино, понимаешь?

— Не видел я таких фильмов, — пожимаю плечами. — Но ты прав, тело точно не мое, а какого-то местного барина. Как меня до сих пор не раскусили, ума не приложу.

— А меня как? — Тимоха возмущённо разводит руками. — Я ж армянин, русский язык даже в школе не учил, а тут говорю, как на родном! Там мы погибли, а тут — живы! Ара! Давай тут жить! Ты, главное, не проговорись! — учит меня тертый жизнью армянский таксист.

— Я-то могила, — и смотрю с сомнением на товарища по несчастью. — А вот с тобой что делать будем?

— Бизнес, брат! — Тимоха расправляет плечи и лицо его светится энтузиазмом. — Хорошо жить будем! Я продавать умею!

А чего продавать? — всё-таки спросил я. Всё! — посулил товарищ по несчастью.

— Ладно, ты чего выяснил, пока я в отрубе был?

— Жена у меня есть, молодая. Сегодня попробую… Ты сирота уже два года: папа погиб на войне, а мама недавно в горячке померла. Деревня у тебя — сто двадцать душ, и два хутора в придачу, итого — сто сорок душ крепостных. Долги имеются. Церковь строят: положен священник с псаломщиком… Храм будет двухъярусный — нижний тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний — холодный, во имя Живоначальной Троицы.

— Бля! — вырывается у меня. — Как ты это всё узнал⁈

— Поп рассказывал. Падла с посохом. Здоровый — жуть! — поежился Тимоха.

Наш разговор прервала… нет, не Матрена, а смешливая молодая девка, подавшая нам выпечку и чай в красивых чайных парах. Чай, заметьте, не из каких-нибудь травок, а настоящий, и, судя по аромату и объёму, дорогущий. Я под завистливым взором Адама шлепаю девку по заднице и выпроваживаю прочь.

— Да, барином быть лучше! — тянет через губу он. — А все ведь уверены в том, что ты меня выпорешь!

— Болтать будешь — и вправду выпорю, — спокойно отзываюсь я, дуя на горячий чай и заедая божественно вкусной ватрушкой.

Тимоха тоже не отстает.

— Ты, главное, не спались! Ни о чём не спрашивай, делай выводы из контекста, — учит меня Адам.

— Ты откуда такой вылез? У меня свой бизнес по продаже бумаги, а ты — таксёр! Нашел, кого учить!

— Не злись. Просто не хочу на костёр, — машет рукой армянин.

— Пошутил я про костёр. Нет такого уже нигде в этом времени, — сознаюсь я.

— Ты… А, ладно! Всё равно, без палева надо бы… — остывает горячий южанин.

— Всё, теперь вали к жене. Если что, просись к барину, — обрываю я его.

Тимоха ушёл, а меня мутит. И слабость, не иначе как от этого дурацкого кровопускания. Но надо бы устроить шмон в своих покоях. Для начала подхожу к зеркалу. Из него на себя смотрю… я сам, но моложе. А ведь мои родители и деды тут жили. В этой самой деревне. Так что я могу быть предком самого себя. Хотя… не было у нас господ в родове! Не было! С другой стороны, барин и бастарда мог заделать. Или как это по-русски? Байстрюка? А ведь поперло мне — барин, да ещё молодой. Войны никакой не предвидится, вроде. До Крымской (когда, кстати, она?) далеко. Историю в школе не учил, так, книжки почитывал. Это плохо. Ладно, скажем «спасибо боже» за лишние годы жизни, пусть и в такой дыре, как наше село. Черт, а молитв-то я не знаю! Ну ни одной! Тут мой взор падает на молитвослов, лежащий на столике. Кроме него, там аккуратно разложены лист бумаги и чернильница с пером. Вот и как к этой находке отнестись? Писать-то пером я научусь, а правил языка не знаю. Ладно, хоть молитвослов почитаю — авось научусь говорить, как полагается.

Открываю книгу наугад. Слева — картинка, справа — текст. Много точек над буквами. Читаю:

МЛТВЫ ОуТРЕНIM.

Во имя Оца и Сна и стаго Дха. Аминь.

….

И дальше все в том же духе. Листаю. Год издания — 1811. Внезапно взор мой сфокусировался, и читать стало легче! Может, зрительная память прежнего хозяина тела сработала?

Осматриваю комнату. Вернее, здесь две комнаты, так как за ширмой стоят красивый резной стул без днища и ведро с крышкой под ним. Рядом имеется деревянная расписная лохань метра полтора в длину, явно для омовения. Ну что ж, быт барский постепенно проясняется! Думаю, барин-то жил неплохо, раз даже санузел в его покоях имеется. Пусть и с ведром… А лохань — просто произведение искусства, хоть и для купания.

На стенах видны следы покраски, словно кто-то пытался освежить интерьер, но не слишком старался. Вдоль длинной стены стоит кровать, над ней висят портреты родителей — те самые, кого я, по всей видимости, теперь должен называть «батюшкой» и «матушкой». Напротив — небольшой шкафчик с графинами и посудой. Среди всей этой стеклотары выделяется красивый чайный сервиз на шесть персон, явно не из дешёвых. А рядом, в уголке, стоят маленькие иконки, придавая всему этому пространству какой-то милый религиозный уют. На полочке там же покоятся четыре книги — может, в них что-нибудь интересное для местного барина?

В углу у самого входа, расположена большая икона — судя по всему, местная святыня, ведь для неё даже отдельную полочку выделили. Вся мебель скромная, но основательная: три стула, точнее, один стул и два полукресла с массивными подлокотниками. На полу — ковер! Красивый и дорогой на вид, хоть и чуть потертый. А я по нему обутый. Непорядок! Вон и тапки стоят аккуратненько, будто ждут, когда я соизволю снять сапоги.

Открываю ящики стола и сразу натыкаюсь на кое-что интересное. В верхнем ящике обнаруживаю кремнёвый пистолет, причём такого калибра, что его и пушкой не стыдно назвать. Рядом лежат принадлежности для чистки — шомполы, порох, коробка с пулями, штук сто, не меньше. Пули круглые, большие, такие, что пробить, наверное, могут и дубовую дверь. Среди принадлежностей замечаю какой-то странный предмет, похожий на кувшинчик, который вставляется под ствол пистолета. «Скорее всего, это для отмеривания пороха», — понимаю я. Надпись на французском на нём. Трофей, что ли? Лезу дальше. В ящике пониже нахожу две трубки, изрядно прокуренные, ножик с красивой деревянной ручкой и пару пачек табака, заботливо завернутых в вощеную бумагу. И вот ещё одно сокровище — табакерка из дерева, расписанная в греческом стиле: на крышке древнегреческие герои, будто с античного барельефа сошли. Красота да и только!

Осторожно открываю самый нижний ящик и… Бинго! Деньги! Считаю. Тридцать семь тяжелых серебряных рублей, разного фасона. Копейки посчитал с трудом — вышло три рубля пять копеек. Но это ещё не всё. Ассигнации — тридцать пять красных десяток, сорок одна синяя пятёрка. Всё новенькое, год выпуска — прошлый. Бумагой набралось на пятьсот пятьдесят пять рублей. Много это или мало? А кто его знает. Хотя лошадь же у меня пала! Вот и проверю.

— Матрена! Подь суды! — ору своей служанке.

Блин, я стал странно говорить, да и у Ары, заметил, акцент пропал. Чудеса.

— Шо, барин? — в комнату вплыла Матрена.

— Что с конём? — строго спрашиваю у неё.

— Ох, горе какое. Не выживет, наверное. Такие убытки у нас. А как теперь карету запрягать? Одним конём? А второго дорого купить…

— Сам знаю, что дорого, — делано ворчу под нос. — Напомни, почем мы коня брали?

— Задешево брали. Двести пятьдесят рубликов отдали всего. Сейчас, поди, дороже, — вздыхает Матрена, причмокивая.

— Сколько там у меня? — начинаю прикидывать, глядя на ассигнации.

— Они один к трем с половиной идут к серебру, не хватит там, — с грустью в глазах говорит баба.

— А ты почем знаешь, сколько у меня?

— Так не было ничего почти. Ну вы и семью Петра продали за пять сотен… Никак запамятовали? Ой, горе!

— Что-то в голове шумит, — потираю я виски. — Посплю, пожалуй. А ты молодец. Да не переживай — деньги будут ещё, — уверяю я Матрену.

— Будут, если что опять продать, — не унимается Матрена. — А так только после урожая. А кого продавать? Четыре семьи по хуторам да тридцать домов в деревне осталось, — напомнила она, вздохнув.