Дмитрий Иловайский – История России. Московско-царский период. XVI век (страница 83)
Королева Английская Елизавета не без ревности следила за дружескими сношениями московского двора с датским и австрийским. Радея о торговых выгодах англичан в России, она отправляла Борису льстивые грамоты, оказывала особые почести его послам и даже предлагала найти его сыну невесту, а его дочери жениха из знатных фамилий, родственных английскому королевскому дому. По смерти герцога Иоанна Борис вспомнил об этом предложении и возобновил о нем переговоры; но случившаяся вскоре кончина Елизаветы (в 1603 г.) прекратила их в самом начале. В то же время царь обращал свои искания жениха и невесты в отдаленное Закавказье, к единоверным владетелям Грузии. Мы видели, что уже в царствование Федора Ивановича владетель кахетинский Александр предлагал свое подданство Москве. При Борисе он возобновил свое предложение; царь отправил к нему послом думного дворянина Татищева, имевшего также поручение поискать в Грузии жениха и невесту. Кроме того, по просьбе Александра царь велел московским воеводам выступить из Астрахани и Терской крепости, занять Тарки и в них укрепиться. Сначала предприятие удалось; шамхал снова бежал, и русские начали строить крепость в Тарках. Но между тем Александр Кахетинский, угрожаемый шахом Аббасом, признал себя его вассалом и дозволил своему сыну Константину принять магометанскую веру. Шах Аббас хотя и находился в дружеских сношениях с Москвой и даже прислал Борису в подарок старинный персидский трон, украшенный золотом и дорогими камнями, однако старался отклонить Грузию от связей с Россией. По его тайному приказу омусульманившийся царевич Константин умертвил своего отца Александра и занял его престол. Тогда Татищев покинул кахетинский двор, уехал в Карталинию и тут владетелю ее Юрию предложил вместе с подданством Борису отпустить в Москву прекрасную десятилетнюю дочь Елену и молодого родственника своего Хоздроя; первая предназначалась в невесты Федору Борисовичу, а второй мог сделаться женихом Ксении. Но прежде чем это предложение было приведено в исполнение, обстоятельства наши в Дагестане переменились. Изгнанный шамхал Тарковский получил помощь от турок; с ним соединились многочисленные скопища кумыков, лезгин, авар и осадили Тарки, где русскими начальствовал престарелый воевода Бутурлин. Видя трудность удержаться в недостроенной крепости, он покинул ее, выговорив себе свободное отступление. Но на пути русские вероломно были окружены горцами и почти все пали в неравном бою; тут погибло их от шести до семи тысяч. События эти произошли в конце Борисова царствования, и Татищев воротился в Москву уже после его кончины[65].
Уже усердные розыски подходящих к его видам жениха и невесты показывают, до какой степени Годунов любил своих детей и заботился об их будущности. В сыне своем он, как говорится, души не чаял, воспитывал его с особым тщанием и старался обогатить его ум сведениями, полезными будущему царю России. Чтобы возбудить к нему любовь народа, Борис выставлял его иногда заступником и миротворцем. А чтобы упрочить за ним престолонаследие и показать народу его участие в правительственной деятельности, царь не только на торжественных приемах сажал сына рядом с собой, но и поручал ему иногда вместо себя принимать иностранных послов; в подобных торжественных случаях ответы царские говорились от имени отца и сына. Очевидно, Борис давал своему юному сыну значение соправителя — обычай не новый в Московском государстве, которое наследовало его еще от Византии.
Но все старания Бориса о прочности своей династии на московском престоле оказались тщетными. У него достало ума и ловкости, чтобы подняться на эту высоту; но требовалось еще более умения (и, прибавим, счастья), чтобы на ней удержаться. Борису недоставало тех именно качеств, которые особенно бывают любезны народу, а именно: открытого, мужественного характера, великодушия и находчивости. (Этими качествами, как известно, обладал его современник Генрих IV, родоначальник Бурбонской династии во Франции.) Вместо того чтобы постоянно помнить о своем царском достоинстве, показывать более доверия и уметь прощать, Борис все более и более обнаруживал мелочную завистливость и подозрительность, робость и суеверие. Мы видели, какими клятвенными записями он думал оградить себя и свое семейство от всяких замыслов и покушений. Нечто подобное повторяется и в его указе о заздравной чаше. Прежде чем выпить эту чашу, надобно было теперь произносить особую молитву о здоровье и счастье царского величества и его семейства, о даровании ему славы «от моря до моря», о нескончаемости его потомства на «российском царствии» и тому подобное. Опасаясь постоянно козней от бывших своих соперников, знатнейших бояр, Борис хотел тщательно следить за их поступками и даже словами; а потому поощрял шпионство и доносы. А сии последние скоро настроили его к таким действиям, которые окончательно лишили его народного расположения.
В числе бояр, пострадавших от подозрительности Бориса, находился известный Богдан Бельский, когда-то его товарищ и приятель, удаленный из Москвы в начале Феодорова царствования и потом возвращенный из ссылки. Озабоченный постройкой крепостей на южной украйне против крымцев, Борис между прочим послал Бельского строить там город Борисов. Вдруг царю донесли, что Бельский щедро награждает и угощает ратных людей, а бедных оделяет деньгами, запасами и платьем; за что те и другие его прославляют. Доносили также о следующей будто бы повторяемой им похвальбе: «Борис царем в Москве, а я в Борисове». Этого было достаточно, чтобы Годунов распалился гневом на Бельского, приказал его схватить, лишить имущества и посадить в тюрьму в дальнем городе. Один иностранец (Бруссов) прибавляет, будто Годунов велел своему иноземному медику выщипать у Бельского его густую бороду, вероятно в отместку за то, что он не любил иноземцев и был ревнителем старых русских обычаев. Пострадали при сем и те дворяне, которые находились вместе с Бельским при постройке города. В то же время свирепствовали опалы и на других знатных бояр, большей частью по доносам их слуг и холопей. Между прочим, слуга князя Шестунова донес на своего хозяина. Хотя обвинение оказалось не важным и Шестунова оставили в покое, но доносчик был щедро награжден: на площади перед всем народом объявили, что царь, за его службу и радение, жалует ему поместье и зачисляет его в сословие детей боярских. Разумеется, такое поощрение доносов возымело свое действие, и слуги бояр начали часто возводить на своих господ разные обвинения; а затем и вообще доносы умножились до такой степени, что жены начали доносить на мужей, дети на отцов. Обвиняемых брали под стражу, пытали, томили в тюрьмах. Печаль и уныние распространились по всему государству. Но были и такие боярские слуги, которые, боясь Бога, не хотели клепать на своих господ и не подтверждали на суде возводимые на них обвинения. Таких людей подвергали жестоким пыткам, жгли их огнем и резали им языки, если не могли вымучить из них желаемых показаний.
В особенности Борис и его доверенные клевреты добирались до Романовых-Юрьевых, которые казались ему наиболее опасными по своей близости к последним царям Владимирова дома и по народному к ним расположению. Клевретам Годунова удалось подговорить некоего Бартенева, дворового человека и казначея одного из пяти братьев Никитичей — как их тогда называли — именно Александра. Летописец рассказывает, что Семен Годунов дал Бартеневу мешки с разными кореньями; тот подбросил их в кладовую Александра Никитича, а потом явился с доносом на своего господина, у которого будто бы припасено какое-то отравное зелье. Послали обыскать кладовую