Дмитрий Иловайский – История России. Московско-царский период. XVI век (страница 123)

Любопытное и вместе отрадное явление представляет это Львовское братство.

Опасности, грозившие православию со стороны протестантства, а главным образом со стороны иезуитов, пробудили его от дремоты и вызвали на энергичную борьбу, несмотря на расстроенное состояние церковной иерархии. Важнейшими орудиями для этой борьбы явились братства и училища. Братства возникали и прежде в Западной Руси под именем «медовых»; они устраивались в городах под влиянием распространившегося Магдебургского права; но их задачи ограничивались преимущественно материальной поддержкой некоторых церквей, больниц и богаделен. Теперь же они стали или преобразовываться, или вновь возникать, с задачами преимущественно духовными и просветительными, с целью приготовлять достойных учителей и защитников православия, заводить училища, устраивать типографии, издавать книги и тому подобное. Во главе таких братств явились: Львовское при церкви Успения и Виленское при Свято-Троицком монастыре. Львовское братство существовало и прежде; но теперь оно было возобновлено и получило новый устав в 1586 году от антиохийского патриарха Иоакима, который посетил Западную Русь, путешествуя в Москву за милостыней. Теперь всякий вступающий в братство шляхтич или мещанин вносил в братскую кружку шесть грошей и затем давал известное количество грошей в год; братства обязывались помогать своим членам в нужде, провожать умерших братьев со свечами до могилы и т. и. Кроме того, братству предоставлена была власть не только наблюдать за благочестием мирян и духовных и в случае неисправления их доносить епископу, но и входить в пререкания с самим епископом, если он поступает не по правилам свв. апостолов и свв. Отцов. Цареградский патриарх Иеремия дал Львовскому братству права ставропигии, т. е. прямой зависимости от патриарха, а не местного епископа. Эти права и привилегии не замедлили повести к столкновениям Львовского братства с Гедеоном Балабаном. С благословления тех же патриархов, Львовское братство открыло свою школу и печатню, со славянским и греческим шрифтом. В школе этой обучали не только грамотности, но также грамматике, риторике, богословию и другим наукам, в том числе языкам латинскому и греческому. Подобные же школы и типографии возникли в Остроге, иждивением князя Константина Константиновича Острожского, и в Вильне при Свято-Троицком братстве. Таким образом, для русских явилась возможность получать образование почти равное тем, которое давалось в протестантских школах и иезуитских коллегиях. А это образование вскоре отразилось большим оживлением русской духовной литературы, преимущественно полемической, направленной против латинской, иезуитской пропаганды. Из учителей (дидаскалов) Львовской братской школы особенно выдавались Стефан Зизаний и Кирилл Транквиллион. Зизаний, кроме того, стяжал себе известность красноречивого церковного проповедника.

Как ни трудна была борьба православия с латинством в эпоху Сигизмунда Августа и Стефана Батория, отличавшихся сравнительной веротерпимостью, но она сделалась еще труднее в царствование следующего короля, известного своим католическим фанатизмом Сигизмунда III.

Последние годы царствования Стефана Батория, кроме обычных внутренних неладов Речи Посполитой, были ознаменованы вновь возникшей жестокой борьбой двух партий: с одной стороны, королевского любимца всемогущего коронного гетмана и канцлера Яна Замойского, с другой — братьев Зборовских, принадлежавших к весьма знатной и влиятельной польской фамилии. Один из этих братьев, буйный и беспокойный искатель приключений Самуил, за убийство сановника приговоренный к баниции еще при короле Генрихе Валуа, не обращая внимания на сей приговор, продолжал являться на родине, разъезжать по знакомым и приятелям; причем носился с какими-то замыслами против короля и Замойского. Сей последний, бывший в то же время краковским старостой, воспользовался случаем, когда беспечный Самуил очутился в пределах его староства; канцлер послал вооруженный отряд, чтобы схватить баннита и привести в Краковский замок, и здесь, с согласия короля, велел отрубить ему голову (26 мая 1584 г.). Эта необычная в Польше казнь знатного человека произвела большой шум среди польских магнатов и шляхты; она вооружила против Замойского и самого Батория семью Зборовских со всеми их родственниками и клиентами. Но энергичный король и его канцлер смело продолжали начатую ими борьбу, пытаясь восстановить уважение к закону и королевской власти среди своевольного сословия панов и шляхты. В следующем, 1585 году на сейме в Варшаве возбужден был судебный процесс против другого из братьев Зборовских, Кристофа, которого обвиняли в намерении поднять против короля бунт, для чего он будто бы вступил в сношения с Запорожьем, с германским императором и с московским царем. Сам Кристоф на суд не явился; несмотря на разные протестации, он был приговорен к лишению чести и к изгнанию (инфамия и баниция). Взяв на себя непосильную задачу — подавить в Речи Посполитой партийную борьбу и возвысить королевскую власть, Баторий в то же время замышлял вновь направить народ или собственно шляхетское сословие на борьбу с внешним неприятелем и воодушевить его таким широким и славным предприятием, как новая война с Москвой, имевшая своей целью уже покорение целого Московского государства, ибо смерть Ивана Грозного и наступившее царствование неспособного Феодора Ивановича как бы давали надежду на то, что исполнение подобного предприятия не представит неодолимых препятствий. А по завоевании Восточной Руси он задумывал в соединении с другими христианскими государями ударить на грозную Оттоманскую державу.

Смерть застигла Стефана Батория, как известно, посреди этих химерических замыслов и приготовлений к новой войне. Он умер в Гродно 12 ноября 1586 года, имея только пятьдесят три года от роду, после непродолжительной болезни; что подало повод к слухам об отраве, в которой обвиняли одного из двух его врачей — итальянцев.

При наставшем бескоролевье тотчас вступили во взаимную борьбу те же две главные партии, которые резко обозначились в предыдущие годы: во главе первой стоял гетман и канцлер Ян Замойский, во главе второй братья Зборовские, именно Ян, каштелян Гнезненский, и Андрей, маршал надворный. На Варшавском сейме конво-кацийном в феврале 1587 года сторона Зборовского взяла верх, благодаря отчасти тому, что к ней пристал архиепископ Гнезненский или примас, престарелый Карнковский — высшая власть во время бескоролевья. Андрей Зборовский как надворный маршал руководил обрядами на этом сейме. В сенате главной опорой сей партии был Гурка, воевода Познанский, а в посольской избе красноречивый референдарий Чарнковский (отличавшийся на Люблинском сейме 1569 г.); последний, хотя уже слепой, громил своими речами Замойского и требовал назначить над ним суд за несправедливые наказания двух братьев Зборовских. Но гетман воспользовался находившимися в его распоряжении военными силами Речи Посполитой и занял грозное положение по отношению к своим противникам. Партия Зборовских, еще прежде имевшая связи с австрийским двором, выставила кандидатом на польский престол одного из австрийских эрцгерцогов. Этого кандидата поддерживал и папский легат архиепископ Аннибал Капуанский. А партия Замойского, подчиняясь желанию вдовой королевы Анны Ягеллонки, стала за ее племянника шведского королевича Сигизмунда (сын короля Иоанна Вазы и Екатерины Ягеллонки).

В то время как поляки разделились между двумя претендентами на престол, литовские или собственно западнорусские паны и шляхта склонялись на сторону третьего претендента, царя Московского, и охотно вступили в переговоры по сему поводу с московскими боярами. Ивана Грозного, который устрашал их своей свирепостью, не было теперь в живых, а соединение с Восточной Русью представляло им многие выгоды. В Москве весьма опасались избрания шведского королевича, которое могло повести за собой соединение Польско-Литовского государства со Шведским, и потому отправили на сейм большое посольство, во главе которого стояли боярин Степан Годунов, князь Федор Троекуров и дьяк Василий Щелкалов. Московское правительство обещало в случае избрания Феодора Ивановича не нарушать ни в чем шляхетских вольностей, жаловать панов землями в собственном государстве, уплатить долг Батория наемному венгерскому войску (100 000 золотых) и тому подобное. Со своей стороны литовские паны объявили послам, что для выбора Феодора нужно преодолеть только три препятствия или, как они выражались, «пересечь три колоды», воздвигаемые со стороны польских панов. Последние требовали: 1) чтобы государь короновался в Кракове, в католическом соборе; 2) чтобы в титуле своем писался прежде королем Польским и великим князем Литовским и 3) чтобы переменил свою веру на католическую. И на сей раз, как при Грозном, московское правительство не хотело сорить деньги на подкупы; посольство его ограничилось одними переговорами и обещаниями. Тем не менее, когда перед избирательным сеймом в поле под Варшавой выставлено было три знамени, московское с шапкой наверху, австрийское со шляпой и шведское с сельдем, то значительная часть шляхты собралась вокруг московского знамени. Но едва начались переговоры послов с польскими панами и с литвинами-католиками, как тотчас оказалось, что пересечь три означенные колоды не было никакой возможности. В особенности о перемене религии московские уполномоченные не хотели и слышать; а потому переговоры с ними кончились только продолжением перемирия.