Дмитрий Иловайский – История России. Московско-царский период. XVI век (страница 106)

Белое духовенство, при недостатке грамотности, еще не могло получить характер отдельного, наследственного сословия, а набиралось по-прежнему из вольных людей, обученных грамоте. Прихожане обыкновенно сами выбирали себе какого-либо мирянина в священники и за своей порукой представляли его архиерею для наставления. Для сего, кроме грамотности, требовались известный возраст, именно не менее 30 лет (дьякону не менее 25 лет) и некоторые нравственные качества, то есть чтобы избираемый не был пристрастен к пьянству, игре в зернь и не был судим за уголовные преступления и тому подобное. Приходская община обязывалась доставлять избранному ей священнику и церковному причту известное количество съестных припасов, пахотной земли и лугов. Но духовенство церквей кафедральных и вообще соборных не подлежало выбору мирян, а назначалось непосредственно высшей духовной властью и получало на свое содержание как ругу, то есть определенное жалованье и довольствие из казны, так и земельные наделы или разные церковные доходы и пошлины.

Сильный толчок, данный историческими обстоятельствами к размножению русских монастырей в эпоху татарского владычества, продолжал действовать с той же силой и в эпоху последующую. Числом вновь основанных обителей (насчитываемых до 300) эта эпоха даже превосходит предшествующую. Главные причины размножения монастырей были приблизительно те же, что и прежде, а именно: развитие аскетизма и стремление к подвигам благочестия, возбуждаемое соревнованием к прославленным святым инокам, идеальное представление об иночестве как об ангельском чине — с одной стороны, и желание найти тихий, спокойный приют от мирских тягостей и бедствий — с другой. Но более всего этому движению способствовала та легкость и беспрепятственность, с которой возможно было всякому иноку уйти из какой-либо обители в глухую, никем не занятую, по преимуществу лесную, пустыню, там срубить себе келью или часовню. К такому отшельнику потом присоединялось несколько других иноков, и вот основание новому монастырю уже положено; он начинал расширяться и процветать, в особенности если удавалось найти ему покровителей и вкладчиков или выхлопотать себе разные пожалования и льготы у правительства. Богатые и знатные люди, не говоря уже о князьях и лицах царствующего дома, нередко основывали свои монастыри, обеспечивали их земельными имуществами и ругой. Большие и знаменитые обители часто высылали от себя как бы колонии, то есть заводили в своих обширных владениях новые монастырьки, во всем себе подчиненные. Впрочем, иногда вновь основанные пустыни, чтобы найти себе защиту от притеснений и помощь в средствах существования, сами приписывались к большим монастырям, то есть подчинялись им. Место для основания нового монастыря иногда обозначалось явленной иконой, которую внезапно находили на дереве в лесной чаще. Впрочем, далеко не все подобные начинания приводили к успешному окончанию дела. Многие вновь основанные монастырьки, не поддержанные благочестивыми ревнителями, или по небрежению своих основателей, или по другим неблагоприятным обстоятельствам, существовали недолгое время, и поселившиеся в них иноки расходились в разные стороны. Привычка к бродяжничеству, вместе с употреблением крепких напитков, по-прежнему составляла оборотную сторону нашего монашества, несмотря на неоднократные запрещения и охуждения со стороны духовной и светской власти. Так, по этому поводу на Стоглавом соборе от самого царя сделано было следующее заявление: «Старец по лесу келью поставит или церковь срубит, да пойдет по миру с иконою просить на сооружение, и у меня земли и руги просить, а что собрав, то пропьет, а в пустыне не в Бозе совершается, а как прежние пустыни о Бозе строили преподобнии отцы прежние, вселялись в пустынях утаяся миру, не тщеславием, и великие труды полагали руками своими» и прочее.

Хотя в укоризнах Ивана IV, неоднократно обращавшихся к монашеству, слышится обычный преувеличенный припев, что прежде все было лучше; однако на сей раз предпочтение старине оправдывается и самым историческим сравнением двух эпох. Если со второй половины XV века до конца XVI число вновь основанных в Северо-Восточной Руси монастырей является гораздо большим, зато, по общественному положению и по своей славе, мы почти не находим таких, которые могли бы равняться с Троице-Сергиевым, Кирилло-Белозерским, Соловецким и некоторыми другими, возникшими в татарскую эпоху. Только одна обитель по своему значению приблизилась к названным сейчас средоточиям русского иночества. То был монастырь Иосифов Волокамский; а рядом с ним некоторой известностью в свое время пользовался Даниил Переяславский (Переславля-Залесского). Оба их основателя, Иосиф Волоцкий и Даниил Переяславский, были постриженники Пафнутиева Боровского монастыря. (Сей последний сиял славой своего основателя и подвижника Пафнутия; но его устроение, подобно Соловецкой обители, относится к концу предыдущей, т. е. татарской, эпохи.) Оба они пользовались особым покровительством и почитанием великого князя Василия Ивановича. Так, Даниила Переяславского он призывал в восприемники своих сыновей, Иоанна и Юрия. Иосиф Волоцкий и его ученики, как известно, особенно выдвинулись своей борьбой с ересью жидовствующих и своей защитой монастырского земледелия. Из Иосифова монастыря вышли потом и такие видные иерархи XVI века, как московский митрополит Даниил, казанский архиепископ Гурий, коломенский епископ Вассиан Топорков, тверской Акакий, рязанский Леонид и некоторые другие.

Из монастырей, основанных в эту эпоху, заслуживают упоминания в самой Москве и ее окрестностях: Новоспасский (куда Иван III перевел придворный Спасский монастырь), Николаевский на У греши, Новодевичий, созданный Василием Ивановичем в память взятия Смоленска. В Тверском краю: Троицкий Калязинский, основанный преподобным Макарием близ города Кашина, на земле знатного человека Ивана Коляги, который сам постригся в этом монастыре и сообщил ему свое имя; Троицкий Селижаров при слиянии Селижаровки с Волгой. В Смоленском Свято-Троицкий Болдинский, основанный близ Дорогобужа преподобным Герасимом при великом князе Василии Ивановиче. Под Казанью в память павших под ней русских воинов основан Иваном IV Успенский Зилантов. В Новгородско-Псковской земле: Троицкий Александро-Свирский, основанный преподобным Александром близ реки Свири, в княжение Василия III; Тихвинский Успенский, устроенный повелением Ивана IV на месте явления Тихвинской иконы Богоматери; Сырков, на реке Веряжи, сооруженный богатым новогородцем Сырковым в честь Сретения иконы Владимирской Богородицы; Псково-Печерский, как мы видели, новоустроенный известным московским дьяком Мисюрем Мунехиным. В Двинской области Антониев Сийский, основанный преподобным Антонием, который был родом из местных крестьян. В Белозерском краю явилась Нилова пустынь, устроенная на реке Соре Нилом Майковым, известным противником монастырского землевладения и проповедником скитского жития; а в Вологодском Корнилиев-Комельский, основанный также в конце XV или в начале XVI века ростовским уроженцем Корнилием Крюковым. Оба подвижника, Нил Сорский и Корнилий Комельский, вышли из знаменитого Кирилло-Белозерского монастыря, который в той стороне служил рассадником иночества. В Пермском краю, при впадении речки Пыскорки в Каму, усердием фамилии Строгановых был сооружен Преображенский Пыскорский монастырь, а в Вятском — Трифонов Успенский; на построение последнего жители Вятки просили разрешения у царя Ивана IV на том основании, что если кто в старости или болезни пожелает постричься, то негде, так как у них совсем не было монастырей.

Почти все сколько-нибудь значительные монастыри русские по своему внутреннему устройству были общежительные, за исключением епархии Новгородской; но и там Макарий, в бытность свою архиепископом Великого Новгорода, старался ввести общежитие, что ему и удалось до некоторой степени. Иногда основатель и игумен вновь учрежденного монастыря, по примеру Феодосия Печерского, Кирилла Белозерского, Ефросина Псковского, писал для него устав, снабженный более или менее строгими правилами, касавшимися церковной службы, трапезы, братских трудов, монастырского хозяйства и других сторон иноческого быта. Таковы уставы Иосифа Волоцкого, Нила Сорского, Корнилия Комельского, Герасима Болдинского и некоторые другие. Но сама жизнь вырабатывала общие черты монастырского быта независимо от сих уставов. В общежительных монастырях, хотя во главе общины стоял игумен и настоятель и ничто не должно было совершаться без его благословения; однако власть его была ограничена соборными старцами, которые составляли при нем монастырский совет; а хозяйственная часть сосредотачивалась в руках келаря. Последний ведал монастырскими вотчинами, доходами и всякими сборами, для чего имел многих помощников; а для управления селами под его ведением состояли посылаемые туда особые старцы, называвшиеся «посельскими» или «приказными». Все эти власти были выборные, то есть выбирались самой монастырской общиной. Только в обители, состоявшие под непосредственным царским покровительством, игумен назначался самим царем. Хотя прием в монастырскую братию был свободный, но обыкновенно принимались только те, кто вносил известный вклад деньгами и другим имуществом; а принятые без вклада «Бога ради» не считались действительными членами монастырской общины. Эти-то последние и составляли бродячий элемент, нередко переходя из одного монастыря в другой. Стоглав, однако, предписывает принимать иноков, постриженных в другом монастыре и «приходящих с верою и со страхом Божиим», а вновь поступающих постригать, не требуя от них за то никакой денежной платы. Вооружаясь против пьянства, Стоглав запрещает держать в монастырях горячее вино, хмельное пиво и мед; но не возбраняет фряжские вина и умеренное питие и, кроме того, дозволяет послабление для князей, бояр и дьяков, которые постригаются в немощах или при старости и дают великие вклады, села и вотчины: их можно не принуждать к хождению в трапезу, а допускать им ядение по келиям; для них следует держать разные квасы, сладкие (медвяные), черствые и кислые, и не возбранять присылки им от родственников. Это послабление получило потом широкое применение в эпоху опричнины, когда многие знатные люди постригались по принуждению или сами искали в монастырях убежища от опал и казней. Поэтому Иван IV в своем известном послании к игумену Кирилло-Белозерскому Козьме не совсем был прав, укоряя его и братию в отступлении от древних монашеских правил ради Ионы Шереметева и других знатных постриженников. Такое отступление было ранее предрешено им самим вместе с отцами Стоглавого собора.