Дмитрий Хван – Царь с Востока (страница 30)
А в Путивле тянулся за днём, всё больше холодало. Постепенно подваливало снега, что не мешало проводить учения канониров, благо недостатка в порохе и фураже для лошадей не было. Время, проведённое в монастыре до того момента, как вместе с отрядом драгун в Путивль пришёл приказ выдвигаться берегом Сейма, а затем и Десны к Чернигову, прошло недаром - всадники генерал-бригадира Рыльского и воины Вольского достигли того уровня взаимного понимания, который, несомненно, может сыграть решающую роль и на марше, и в бою.
Пополнив обоз местными ополченцами, бригада Рыльского, пройдя заснеженными берегами Десны, несшей к Днепру свои тёмные, свинцового цвета воды, вскоре достигла лагеря русской армии. Расположившись на левом берегу Днепра, близ устья Десны, войско готовилось к переправе. Первые известия об успехах русского оружия пришли в ставку государя с северо-западного направления - гонец привёз письмо от воеводы Потёмкина. Его полк, вышедший из Себежа, приступом взял две крепости на Двине - Друю и Динабург, приведя жителей оных городов к присяге русскому государю. После чего, оставив в крепостях по сотне драгун, а также мужиков из новгородского ополчения, полк Петра Ивановича принялся преследовать бежавшего противника и подошёл к Кукейносу, занятому поляками у шведов семь лет назад. После недолгой осады, город сдался на милость победителя. В обратном письме Никита Иванович похвалил Потёмкина, пообещав наградить, а покуда приказал стоять в Кукейносе и отражать возможные попытки врага вернуть себе крепость. Кроме того, царь приказывал ласково обращаться с горожанами, не чиня им никакого зла.
Пополнившись казачьими отрядами Богдана Хмельницкого и проводив двадцатитысячное войско наказного атамана Ивана Золотаренко, отправленного под Гомель на соединение с князем Черкасским, армия Трубецкого оставила Чернигов и подошла к Днепру. Государь Никита Иванович со свитой находился среди войска, претерпевая все трудности похода. На недавнем собрании в Чернигове, царь ознакомил гетмана и его людей с грамотой патриарха Стефана, бывшего духовного отца преставившегося Алексея Михайловича, едва ли не насильно избранного на патриаршество. В ней иерарх объявлял богоугодной и священной борьбу против католиков, попирающих православие и насильно совращающих православных христиан в преступную унию.
- И всех вас, православных христиан, да помянет Господь Бог во царствии Своем! - звучали слова послания патриарха Стефана в палатах Троицко-Ильинского монастыря, где остановился самодержец.
После прочтения грамоты патриарха Никита Иванович передал благословение Стефана русским и казацким воеводам, отдав приказ на занятие Киева. Вскоре были устроены наплавные переправы через реку и армия, возглавляемая государем, вошла в древний русский город, встречаемая восторженными горожанами. Из Киева между тем бежали не только поляки, коим не чинили к этому препятствий, но и небольшая часть духовенства, возглавляемая киевским митрополитом Сильвестром Коссовым, пыталась покинуть город. Однако возок митрополита был остановлен казаками и вскоре Коссов предстал перед царём и был вынужден признать не только единение Гетманщины с Русью, но и верховенство Московского Патриархата. Воеводы, тем временем, совещались со своими казацкими товарищами по поводу дальнейших действий, имея в виду армию Стефана Чернецкого и Петра Потоцкого, приближавшуюся к Киеву со стороны Винницы. Стон стоял по всей Подолии - там, где проходили польские силы, ветер разносил лишь пепел сгоревших жилищ и стыли в снегу тела - воеводы Речи Посполитой хотели утопить восстание в крови мятежного народа, заставить его склонить непокорные чубатые головы и повиноваться польской воле. Хмельницкий оценивал польские силы более чем в сорок тысяч воинов, он же предлагал Трубецкому дать врагу сражение под Киевом, надеясь на численное превосходство объединённой русско-казацкой армии перед поляками. Однако гетман, предлагая ожидать неприятеля на месте, не принимал во внимание донесения о татарских ордах, что могли уже скоро пойти к Киеву на соединение с армией Речи Посполитой. Трубецкой же предлагал идти к Белой Церкви и ожидать противника там, чтобы не дать татарам возможности соединится с ляхами. А в Киеве Алексей Никитич предложил оставить подошедшего к днепровской переправе от Курска с тремя стрелецкими полками и десятью ротами рейтар боярина Никиту Одоевского. Государь Никита Иванович поддержал своего большого воеводу и спустя некоторое время южная армия, оставив на попечение киевских монахов своих заболевших воинов, ушла на юго-запад, постоянно пополняясь в пути местными ополченцами. У Белой Церкви авангард армии был остановлен отрядом винницкого полковника Ивана Богуна. Полковник, несколько дней сдерживавший у Винницы передовые польские силы, при подходе основного войска Потоцкого и Чарнецкого был вынужден с боями прорываться на восток. Показывая отчаянную отвагу и умелое командование, Богун, сохранив более половины численности своего отряда, отошёл к Белой Церкви, где принялся собирать разрозненные отряды охочекомонных[10].
Воевода князь Трубецкой, предоставив на военном совете слово Ивану Богуну, с яростью настаивавшему на скорой битве с поляками, с которым согласился и Богдан Хмельницкий, упрочил своё решение дать решительный бой противнику, прежде чем татары придут на помощь полякам. Уже вскоре после совета воеводы и казацкие старшины отправились на изучение местности с целью выбора наилучших позиций для расположения полков.
Бух! Ворота, ведущие во двор дома, в котором квартировали Ян Вольский и Христофор Рыльский, с шумным треском захлопнулись. Послышались крики всполошённой посреди ночи дворни, лошадиный храп и визг собаки, которую, верно, огрели кнутом. Подняв голову со скрещенных на поверхности стола рук, Ян быстро умылся из стоявшей рядом плошки, пытаясь сбросить дремоту. Добавив яркости еле горевшему фонарю, он повернулся лицом к двери, положив на стол револьвер.
На улице, наконец, успокаивалась бушевавшая уже сутки метель, затих и порывистый ветер, ещё днём валивший с ног. Вольский, зевая, потянулся, оглядывая светлицу - Пахом заворочался на лавке у входа, проснувшись вслед за полковником, два стрелка из охранения храпели на полатях. Таких и из пушки не разбудишь! Послышался шум в сенях, топот каблуков и надсадный кашель. Дверь отворилась, и в жарко натопленной светлице повеяло холодом. Рыльский вернулся с военного совета поздней ночью и, сбросив на лавку заснеженную шубу и шапку, широкими шагами подошёл к печи, открыв заслонку, после чего принялся растирать ладонями закоченевшие щёки. За генерал-бригадиром в помещение вошёл и майор из штаба бригады, который, не раздеваясь, устало присел на лавку напротив вскочившего на ноги даура.
- Что нового, Христофор Фёдорович? - Вольский, не приглашённый на совет из-за малого круга его участников, ожидал Рыльского, не ложась спать. - Долго стоять на позициях ещё будем?
- Уж недолго осталось, Ян Игнатич! - откашлявшись, прохрипел гусарский полковник. - Ляхи в Погребище стоят, люд оттуда почти что весь сбёг ишшо в прошлую седьмицу. Эх, запалить надо было...
- Запалить, - протянул Вольский, покачав головой. - А где им жить потом?
Рыльский не ответил, бросив быстрый недоуменный взгляд на своего товарища.
- Трубецкой приказ дал казачкам - проведать ляхов да осмотреть пути, что сюда ведут...
- Так пускай и пара моих людей с ними отправятся! - воскликнул Ян, отчего проснулись и стрелки на печи.
- Они уж, верно, ушли, - махнул рукой Христофор. - А я смекаю, что Чарнецкий к Днепру рвётся, чтобы войско Трубецкого или порубать, или в реку загнать!
- А то! Пусть рвётся, - усмехнулся Вольский. - А мы тут стоять будем. Ещё чего хорошего было на совете слышно?
- Да! Узнал я добрые вести, что из Москвы пришли, - заговорщицки склонился к Вольскому генерал-бригадир, дыхнув кислым винным перегаром. - Набольший воевода говорил, будто свеи заедно с нами будут и скоро в пределы польские вторгнутся. Так что...
- Что? - произнёс Ян с интересом.
- Теперь самое верное время для победы будет! - возбуждённо заговорил военачальник. - Коли всё ишшо и с умом сделать!
Так прошло ещё несколько дней, наполненных ожиданием скорого боя. В воздухе витало его предчувствие, неминуемость битвы заставляла снова и снова проводить совместные тренировки гусарии Рыльского и конноартиллеристов Вольского. Христофор словно внял тезису сибирца о силе пушечной стрельбы и её особого влияния на общий ход сражения. Окрестные пространства были объезжены вдоль и поперёк, берега покрывшейся льдом Роси изучены досконально, а местные селяне, особенно юнцы, всегда сбегались поглазеть на упряжки, что тянули пушки на возках.
Посланный на разведку отряд казаков не возвратился ни через оговоренное время, ни неделей позже. А вскоре, когда даже у Вольского, казалось, иссяк воинский пыл и полковника начала одолевать хандра, в расположение бригады прискакал десяток драгун из полка, стоявшего в деревнях в нескольких верстах ниже по течению Роси. Полком тем командовал бывший новгородский воевода Семён Урусов, удалённый от двора новым государем, он и отправил гонцов в ставку Трубецкого с сообщением о нападении на него польских сил.