Дмитрий Холендро – Старый чудак (страница 6)

…Ранним утром, как обычно, к острову пристал рейсовый теплоходик из Неаполя. Он привёз много разного народа: шведов, французов, испанцев, американцев, голландцев. Сразу же Луиджи врезался в их толпу и, бегая и вертясь, начал приглашать на свою лодку.

— Эй, Луиджи! — вдруг крикнул ему с теплоходика моряк. — Сегодня мы привезли и русских!

Луиджи стал оглядываться по сторонам. Он нетерпеливо переступал босыми ногами по горячей гальке, не зная, как ему отличить тех, о ком ему сказали. По-русски, он не знал ни слова…

Мы, советские туристы, только что сошли на берег вместе с другими пассажирами.

Мы хотели посмотреть дом, где когда-то жил наш великий земляк Алексей Максимович Горький. Тяжелобольной, он приехал на Капри, под итальянское солнце, и лечился здесь и писал. И об Италии написал он замечательные сказки.

На этот остров, в гости к Горькому, приезжал Владимир Ильич Ленин. И, конечно же, нам хотелось посмотреть знаменитую дачу, где они когда-то встречались. Хотелось побывать и в Голубом гроте.

Грот — по-итальянски пещера. Но почему она голубая? Этого никто из нас не знал…

Пёстрая толпа гудела на берегу. Возле пляжей, к жёлто-серым скалам, лепились лавочки с зонтами и соломенными шляпами.

Пляжи были обнесены заборчиками с калитками. Каждый кусок берега принадлежал какому-нибудь владельцу. Хочешь зайти — купи билет.

Купаться в море можно было только за деньги.

За деньги же можно было попасть и наверх, в город. Туда вела необычная железная дорога: фуникулёр. Красный вагончик по узким рельсам затягивался на гору стальным канатом. Как у нас в Киеве или Тбилиси.

Вагончик полз среди двух рядов цветущих белых и розовых олеандров. Высоко, там, куда он полз, среди скал, стояли разноцветные дома и зелёные пальмы. Было красиво.

— Хорошо! — воскликнул кто-то из нас.

Мы разбрелись по берегу, договариваясь между собой:

— Раньше всего съездим на дачу Горького. Хорошо?

— Хорошо.

— Хорошо бы потом сразу же искупаться. А то жарко.

— Да, это хорошо. Так и сделаем.

Некоторые, особенно девушки, кинулись покупать соломенные шляпки, потому что солнце уже пекло нещадно, хотя день только начинался. Шляпы были ярко раскрашены.

Огромные, на китайский манер, как зонты. И совсем крошечные, вроде бы свёрнутые кулёчками. Примеряя, девушки спрашивали:

— Как эта? Хорошо?

— Хорошо.

— Не знаю, какую взять. Ну хорошо, возьму эту!

— Если потеряемся, встреча здесь, у этой скалы.

— Хорошо!

Побывав на даче Горького, мы снова спустились вниз, чтобы съездить в Голубой грот. И только теперь заметили босого загорелого мальчугана в довольно грязных штанах, в сетке-безрукавке и белом берете. Бегая в толпе на берегу, он дёргал людей за рукав и, заглядывая прямо в глаза, по-русски спрашивал:

— Хорошо?

Если на него смотрели удивлённо, если ему не отвечали, он небрежно махал рукой, отворачивался и бежал дальше. А если улыбались и говорили в ответ: «Хорошо!» — то Луиджи тянул к своей лодке.

Потом он снова врывался в толпу, вставал перед кем-то, загораживал дорогу, и мы слышали его пронзительный голос:

— Хорошо?

Скоро он заполнил лодку советскими туристами, выбрав их из толпы.

В Голубой грот попасть хотели многие: шведы, французы, американцы, испанцы и голландцы. Иные для того только и приехали из Неаполя и боялись, что опоздают на обратный рейс теплоходика. А главное — смотреть пещеру интересно лишь до захода солнца.

Но итальянские лодочники решили показать свою пещеру прежде всего советским гостям.

По примеру Луиджи они подходили к людям и громко спрашивали:

— Хорошо?

— Хорошо! — весело слышалось в ответ.

И, взявшись за руки, люди шли на пристань, к лодкам.

Тарахтя моторчиками, лодки бежали по глади залива. Мы плыли и плыли, а горы сбоку становились всё выше и выше.

Наконец в одной скале зачернела большая дыра с рваными краями. Около неё плескались волны, и вода залетала вглубь, в дыру.

Рядом, на якоре, стояла пузатая лодка, и в ней торчали фигуры двух мужчин, без рубах, но в белых фуражках. Это были кассиры.

Хочешь попасть в пещеру — купи билет.

Мы купили билеты, пересели на маленькие лёгкие лодочки и вот вместе с волнами стали влетать друг за другом в чёрную дыру.

Лодочники заставили нас лечь на дно и не поднимать голову. А сами хватались за цепь, висящую над дырой, и рывком вдёргивали лодку в пещеру. Сначала, со света, мы ничего не видели. Потом стали удивлённо кричать от восторга.

Пещера внутри скалы была большая. Под гулкими каменными сводами кружилось десятка два лодок. А вода под нами сняла голубизной. Солнечные лучи сбоку врывались в пещеру, просвечивали воду, и чудилось, что она горит голубым огнём.

Мы опускали ладони в воду и подбрасывали вверх голубые брызги.

— Хорошо? — спрашивали лодочники.

— Хорошо!

В самом деле — Голубой грот.

Одна за другой лодки выскальзывали наружу, в солнечный день.

И снова моторка Луиджи везла нас, теперь уже в обратную сторону, и его отец вдруг сказал:

— Мы любили Горького. И любим вас. «Эй, ухнем! Эй, ухнем!» — запел он.

Этой песне его научил Горький.

Мы опять дружески улыбались:

— Хорошо!

Раньше я и не задумывался над тем, как часто звучит у нас в разговоре это доброе слово. А Луиджи сразу заметил и подхватил. У него был музыкальный слух. Недаром он всю дорогу пел свои итальянские песни. Никогда я не забуду его, маленького лодочника с острова Капри. Долго кричал он что-то вслед теплоходику, увозившему нас в Неаполь.

Уже не было слышно голоса Луиджи. Но я знал, какое слово он кричал…

Воробьи Гайд-парка

Парков в Лондоне много. Они привольно раскинулись среди громад старых и строгих, порой мрачных, порой даже угрюмых зданий.

Парки тоже стары. В них много тени от огромных деревьев на огромных полянах и никаких клумб. Цветы сажают у железной ограды с массивными узорчатыми решётками, у широких аллей, у воды небольших озёр.

На всём пространство парков зеленеет трава. Её стригут по утрам раз в три-четыре дня специальными машинами. В эти дни вокруг пахнет травой сильнее, чем бензином. Как в поле или в лесу.

По траве лондонских парков можно ходить сколько хочешь. Можно посидеть с друзьями или поваляться с книгой. В обеденные перерывы служащие из соседних с парками контор выходят отдохнуть на траву и тут же съесть свои бутерброды.

Лондонцы очень любят свои парки.

Но не гигантскими деревьями, не травой, не цветами знаменит Гайд-парк, находящийся едва ли не в самом центре английской столицы. В этом парке есть угол, где стоят трибуны, сколоченные из досок. Они просты, даже грубоваты. На них может взобраться по ступенькам кто хочет и говорить что ему вздумается. Можно хвалить или ругать любого министра. Можно бранить городские власти, например, за то, что опять подорожал проезд в двухэтажных лондонских автобусах, или полицию за то, что плохо следит за молодёжью, разрешает ей собираться у городских фонтанов и петь песни под гитары.

Нельзя ругать только королей. За этим следит полиция…

А так — вот тебе трибуна, залезай и говори, а тебя будут слушать, если кому-то покажется, что ты говоришь интересно.