Дмитрий Харитонов – "Фантастика 2025-37". Компиляция. Книги 1-23 (страница 780)

Внезапно пес дважды гавкнул и куда-то решительно направился. Я разглядел в темноте темный силуэт и шагнул следом, схватив пса за поводок.

— Черныш, там кошка? — спросил я.

Пес гавкнул опять, и мне показалось, будто я узнал этот лай — он так же лаял, когда нюхал картуз Степаши.

— Ищи Степашу! — скомандовал я.

Подобный поступок может показаться неблагоразумным. Но в эту минуту я думал лишь о цели нашей экспедиции. И еще о том, что надо спасти друга!

Черныш рванулся вперед. Я, не выпуская поводок, следом. Не сомневался, что папенька поспешит за нами. И только потом понял, что он был в достаточном отдалении и мог не услышать меня.

Пес принялся скрести лапами в одном и том же месте. Я нащупал в темноте доску, потянул, она отошла. Черныш ринулся в невидимый лаз. Я хотел было задержаться, но собака тянула меня, как пироскаф лодку. И я решил последовать за Чернышом, а потом вернуться к папеньке и рассказать все, что увижу. Пусть он что-то кричал в темноте.

Последовать оказалось проще, чем вернуться. Мы оказались на узкой витой лестнице, перегороженной огромным каменным обломком. Черныш нашел щель между камнем и стеной, я с трудом протиснулся за ним, изгрязнив и, судя по звуку, порвав шинель. Заодно подумал, что вряд ли кто-то старше меня мог бы преодолеть эту преграду.

Пролезая, я обронил поводок. Может, мне следовало вернуться и повторить неудобный путь. Но я не хотел оставлять собаку в этом подземелье. Поэтому поспешил следом, легко находя ступеньки.

Они закончились коридором, в конце которого забрезжил дрожащий огонек.

Скоро коридор стал шире, а огонек ближе. Внезапно донесся визг Черныша и хриплая ругань.

— Ах ты чертова тварь!

Еще несколько шагов — и я увидел Черныша, который рычал на огромного мужика с фонарем в левой руке и дубиной в правой. Дубина была короткой и обитой железом.

Он уже занес для удара свое страшное оружие и не ударил лишь потому, что увидел меня.

И тут я понял, что должен совершить, чтобы спасти собаку и обезопасить себя самого…

Прошу прощения, Ваше Императорское Высочество, вынужден прерваться по важной причине.

Приписка все той же взрослою рукой:

«Каков шельмец! Розог бы за такое самоуправство, а более того — за привычку прерывать рассказ на самом интересном месте!»

Глава 16

Еще не покинув пределы Орловской губернии, мы приблизились к территории моего АГХ — Агропромышленного холдинга. Земель, где были мои пашни, поля и, что особенно важно, сахарные заводы.

А также, увы, настоящее крепостное право. Включавшее в себя такую неизбежную составляющую, как принудительный труд — барщину.

Я еще раз вздохнула, вспомнив историю с Лушей и молочным братом Лизоньки. Заодно вспомнила, что в своем головном офисе никому и никогда не отказывала в вольной. Мои северные крестьяне — и из Голубков в Нижегородской губернии, с прикупленными владениями, и из сел по наследству в Ярославской губернии — больше половины на оброке. Обязательные работы для тех, кто не тянул оброк, — пятьдесят трудодней в год (я не без улыбки употребляла этот термин).

Едва ли не треть мужиков, живущих рядом с моими усадебными заводами, отработав положенные трудодни, брали дополнительные и сами получали плату. Ведь не каждому охота бросать семью и отправляться на заработок в город. Чуть меньше получили, зато жизнь без тревог. По статусу — мои крепостные, по экономическим реалиям — вольнонаемные работники.

Эту модель я пробовала и в южных губерниях. Увы, пока шло туго. Тула и всё, что южнее, до Черного моря, — благодатные черноземы, не северная рожь, а пшеница. Много веков по ним бродила стадами дикая живность да проезжали кочевники, чтобы пригнать с севера рабов. Я вспомнила, как рассказывала дочери, из-за чего в России сложилось крепостничество: бороться с этими набегами. Московская Русь медленно выгрызала эту территорию, фортами и Засечной чертой. На ней начиналось земледелие, увы, рискованное. На севере не знаешь, будет заморозок или нет, а здесь — вытопчут ли посевы и угонят ли пахарей на невольничий рынок в Кафу.

Потом царь Петр создал большую регулярную армию, и она за полвека сокрушила остатки ордынских царств. Заодно отвоевала земельный фонд, равный по потенциалу всем прежним угодьям. Так появилась Новороссия. А старые южные губернии — Орловская, Курская, Воронежская и другие — избавились от набегов, после чего сельское хозяйство в них перестало быть рискованным.

И потому-то здесь, на юге, старая крепостническая модель оказалась эффективней, чем в северных губерниях. Имение, в котором мужики и бабы сеют-жнут пшеницу, сажают-убирают свеклу, приносит доход. К этому привыкли помещики, привыкли и мужики. На оброк не отпустишь — поле останется необработанным.

Уже скоро в этих губерниях, недавно бывших фронтиром, а ставших мирными, произойдет демографический взрыв, так что жители будут переселяться целыми селами, сначала в Причерноморье, потом в Южную Сибирь, на Дальний Восток. Пока же существует определенный баланс между работниками и землей для обработки.

Конечно же, я старалась хозяйствовать разумно и справедливо. Так, чтобы главной проблемой — о ней отписывали управители — были не побеги крепостных, а, наоборот, попытки мужиков из соседних имений обосноваться у меня. Потому что обращаются без дури, на барской работе кормят, а за переработку платят.

Все равно, принудиловка есть принудиловка. Я делала все, чтобы обличительные мемы «здесь барство хищное насильственной лозой» не относилось к моему хозяйствованию. Ввела мораторий на телесные наказания, точнее, заменила заключением с принудительными работами.

Между прочим, если мужикам эта мера не нравилась — «велите посечь, барыня, только под замок не сажайте», — то бабы ее оценили. И благодарили меня при каждом визите:

— Скажите Федотке-аспиду, что будет и дальше дурить — вы его опять на неделю запрете. Там-то он у вас сыт, в тепле, зато никакого кабака.

Увы, когда в поместье пятьсот душ, всех случаев не предусмотришь.

— Маменька, — предложила Лизонька, когда мы подъезжали к Константиновке, одному из самых крупных владений на границе Харьковской губернии, — давай гадать, что там такое стряслось, отчего тебе в Питер еще не отписали.

Мы пустились предполагать: какой-нибудь мужик, не удержанный от пьянства, вообразил себя мессией или, напротив, сатаной и обещает чудеса. Волк-оборотень таскает овец, любые запоры и капканы бессильны, а как однажды задели его вилами, так на другой день кузнец захромал. Попова дочка сбежала с проезжим гусаром, а поп уже отписал в благочиние, что дщерь барских книг начиталась, где сказано: любовь превыше послушания.

Мы посмеивались, воображали разную небывальщину, хоть что-то подобное случалось не раз. Надеялись такой вот простенькой магией творческого пессимизма избавиться от проблемы.

Не вышло.

С первого взгляда на управителя я поняла, что десерт будет несладким. С этим менеджером я не ошиблась — спокойный, понятливый, освоивший теорию разумного эгоизма без влияния Спинозы и еще не родившегося Чернышевского: выгодней богатеть от моих премий, а не самовольного воровства. Посему я позволила дать подробный отчет о том, как сохранилось зерно, как готов инвентарь к севу, сколько народилось скотского молодняка и сколько выхожено, сколько родилось народу и кто отошел к Господу. Не мешала структуре доклада: привык он сперва называть число родившихся поросят, потом ребят, ну и ладно.

Лишь затем сказала:

— Спасибо, Сергей Петрович. Теперь огорчай: какая беда приключилась?

— Гришка-Убивец объявился, Эмма Марковна.

— Поймали? — спросила я с печальным вздохом. Тревожно знать, что на воле бродит злая неприкаянная душа, но и знать, что обреченный на муку схвачен, тоже не радостно.

— Поймали, повязали. Сидит под замком и караулом — два мужика от прочих работ освобождены.

— Чего же не отправили обратно? — спросила я с незаметным вздохом облегчения. — Он теперь человек казенный, пусть военное начальство судит.

— Говорит, что его начальство антиправительственный заговор замутило, чтобы России без царя жить, — пояснил управитель, утративший последние остатки оптимизма. — Уж не знаем, куда отправлять его — обратно в рекрутское депо или в губернский суд.

А я вздохнула тоже. Грустная история с Гришкой вышла.

Крестьянский паренек жил без отца, того забрили в рекруты. Мамаша гуляла, но сиротинку не очень-то обидишь — с детства помощник кузнеца, правая рука приобрела тяжесть молота. Бил сверстников и за насмешки, и за косые взгляды, при этом покрикивал: «Убью». До смерти никого не убил, но несколько его жертв окривело, оглохло, а уж сколько утратило зубы до старческого возраста — не счесть.

Управитель и сельское общество едва ли не с того дня, когда я стала владелицей Константиновки, упрашивали меня сдать парня в рекруты. Я отвечала: возрастом не вышел, сама с ним поговорила, постращала, усовестила — надо и в мозгах силу иметь, не только в руках. Тем паче по задаткам ты не дурак. Дала испытательный срок в родном селе, а не образумится — планировала забрать на другую производственную площадку, посмотреть, как сложится в краю, где нет знакомых обидчиков.

Поначалу Гришка завязал с дурными привычками. Но тут — любовь, любушку просватали за другого, более надежного парня. Гришутка напился, явился на свадьбу незваным гостем, с тяжким поленом, и стал пробиваться к молодым. Гости скрутили безумца ценой нескольких серьезных увечий. Кто-то оглох на левое ухо, кто-то остался без глаза. Я прислала письмо с повелением выдать компенсацию пострадавшим, а Гришку с его боевыми талантами отправить крушить врагов Отечества. Получила рекрутскую квитанцию, теперь смогу освободить от службы другого парня.