Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 6)
Юрьев покачал головой:
— Группу соберите, но сначала лучше давайте я с Грачёвой сам поговорю. Прежде чем ваши бойцы её напугают. — Он грустно усмехнулся, вспоминая рассуждения Дроновой о том, как суровые люди в штатском способны напугать интеллигентную публику.
Ирина, видимо, тоже вспомнила. Руки её, до того лежавшие на коленях, переплелись в замок.
Плохо, подумал банкир. Теперь она будет защищать себя и прилагать усилия, чтобы не оказаться крайней. Девушка будет думать только об этом. А ему сейчас нужно, чтобы она забыла о себе и думала о деле.
— Мне тогда ждать ваших указаний? — напомнил о себе Гоманьков.
— С полицией свяжитесь, заведите дело о краже. Полиции мешать мы не будем, но как они работают — сами знаете, а у нас времени мало. Так что самим надо подключаться. Добро — сеять. Зло — сажать.
— А мне что делать? — спросила Дронова напряжённо.
— А вы, Ирина Васильевна… — Юрьев добавил в голос теплоты, — подумайте, как нам быть, если экспонаты не отыщутся к открытию. От этого зависят наши дальнейшие действия, — подчеркнул он.
Пиарщица немного расслабилась: она поняла, что ей по-прежнему доверяют и с её мнением считаются. Лицо Дроновой разгладилось — и тут же приняло деловое, озабоченное выражение.
— Конечно, подумаю, — быстро сказала она. — Дайте мне хотя бы два часа…
— Да хоть три. Только вдумчиво так прокачайте ситуацию, Ирина Васильевна, — дожал Юрьев. — Но и не тяните. И вообще, шуруйте, ребята, на всех скоростях. На всех скоростях, на наших костях. Как тот участковый из анекдота, который корову по горячим следам быстро сумел найти.
Гоманьков, вставая, позволил себе улыбнуться. Видимо, смысл сценки от него не ускользнул.
Улыбнулся и Алексей Михайлович. Его немного отпустило. Проблема перестала быть только его головной болью: часть тяжести приняли на свои плечи коллеги. Достаточно опытные и компетентные, чтобы на них можно было положиться. Да и сама раздача указаний действовала на председателя правления не хуже психотерапевтического сеанса, возвращая ему на время упущенное чувство контроля над происходящим. А Юрьев любил контролировать абсолютно всё вокруг и умел это делать. Обычно не очень заметно для окружающих, но охватывая всё и вся. Так уж он был устроен.
Рано ласты склеивать, решил банкир. Посмотрим, куда кривая вывезет.
11:00. Юрьев
После разговора с Гоманьковым и Дроновой Юрьев поспешил в Арт-музей. Люди, хорошо знающие окрестности банка и не путающиеся в тихих близлежащих улицах, переулках и подворотнях, могли напрямки дойти до музея минут за пять — семь. Дорога на машине требовала в два-три раза больше времени. Это если сильно везло и удавалось доехать без пробок. Раньше через Шишов переулок на автомобиле удавалось долетать до владений Грачёвой минуты за три-четыре. Но год назад московские власти зачем-то решили сделать движение по переулку односторонним. Логику людей, принимавших решение, понять было ну никак невозможно. Совсем. Люди на чём свет стоит материли высадившихся в столице оленеводов, не знающих и, по-видимому, не сильно любящих переданный им на кормление оккупированный город, плевались и ругались, но сделать ничего не могли.
Юрьев застегнул плащ и двинулся в путь. Право на свободу передвижения было завоёвано по итогам противостояния с начальником службы безопасности. Гоманьков, зная любовь руководителя к прогулкам, поначалу приставил к шефу охрану из числа бойцов частного охранного предприятия. Неуклюжие, как дореволюционные комоды, громилы ни на шаг не отставали от сопровождаемого лица и, не смущаясь, с наивной деревенской простотой, громко докладывали по в рации о каждом шаге банкира: «Объект зашёл с бабой в кафе». Их звонкие, бодрые голоса слышал не только дежурный по смене, но и тот, кто именовался объектом. И ещё журналистка, которой тот намеревался дать интервью в кафе. Та вообще обиделась, услышав, что её назвали «бабой». Женщиной она была, мягко говоря, не самой симпатичной, но о себе думала иначе. Юрьев потом в лоб и без нюансов, до слёз понятно разъяснил Гоманькову на понятном ему русском языке всё, что думает о простых сельских парнях, взятых в банк после семи лет службы в СОБРе и до сих пор считавших, что в Москве они находятся в такой же «горячей точке», как в Гудермесе. Ну или почти в такой.
Гоманьков ошибки признавал, каялся, посыпал голову пеплом, но упорно не хотел капитулировать. В результате его усилий охрана медленно, но верно становилась вежливей. Банкир стал слышать, что людей, с которыми он встречался на улицах и в кафе, стали называть не мужиками и бабами, а мужчинами и женщинами, а потом (после очередных замечаний) даже романтично — именами цветов («василёк и одуванчик зашли в Шишов переулок»). В конце концов переговоры по рации стали вестись совсем незаметно. Но это не избавляло от навязчивого сервиса, и банкир тогда попытался решить проблему радикально. Нет, он не стал ничего приказывать. Гоманьков, как старый солдат, любой приказ безусловно бы выполнил, но это было бы слишком просто и не совсем правильно. Ивана Ивановича надо было убедить, что было совсем нелегко. Юрьев пригласил коллегу на ланч и попытался вразумить его.
— Дружище, за мной нет смысла охотиться, — увещевал несговорчивого чекиста банкир. — Я как тот неуловимый Джо из анекдота про ковбоя, которого не ловят потому, что он никому не нужен. Ты же знаешь, я больше тебя о своей безопасности забочусь. Специально у нас всё устроено так, что я сам ни одного вопроса решить не могу. В конторе рулон туалетной бумаги без коллегиального одобрения и тендера купить нельзя. Кредиты только кредитный комитет выдаёт. Я туда даже не хожу. С клиентами не встречаюсь. От меня ничего не зависит. Сижу тихо, как мышка, примус починяю. Только жене и детям нужен, а так толку с меня как с козла молока.
— С умным человеком приятно поговорить, но трудно работать. Вы на себя, Алексей Михайлович, наговариваете. Чтоб вы так жили, как прибедняетесь! — не согласился с шефом безопасник, потягивая из стакана водичку без газа.
Гоманьков водой не только умывался, но и пил только её и больше ничего. Причём даже без газа. Если бы дистиллированная вода была доступней, он бы, наверное, на неё перешёл. Даже чай с кофе человек не употреблял, не говоря уже о чём-то покрепче. Кремень был мужик. Абсолютный трезвенник.
К трезвенникам Юрьев относился не без подозрений, намотав в своё время на ус едкое, как соляной раствор, которым зимой в Москве поливают улицы, замечание одного товарища о том, что если мужик не пьёт и не ходит по бабам, то, значит, ворует. Но своему начальнику безопасности он доверял и прощал ему маленькие прибамбасы. Даже уважал за его
— Комитеты, да, у нас, конечно, работают, бумагу марают, не спорю. Но на самом-то деле без вас у нас мышь не проскочит. Я согласен, смысла нападать, похищать Вас особого нет, но всё же. Хулиганы, знаете. Люди всякие по городу ходят сомнительные. Смурные. Вы свою работу делаете, я — свою. Ну давайте же друг другу хоть чуточку помогать. По-христиански. Я же в ваших интересах стараюсь, Алексей Михайлович, дорогой, ради семьи вашей, ну и банка. Да и португальцы мне голову отвинтят, если с вами что случится. Вы уж пожалейте если не себя, то меня, — как мог сопротивлялся контрразведчик.
— Кому сгореть, тот не утонет, — гнул свою генеральную линию Юрьев. — Если кому-то кто-то кое-где у нас порой понадобится, никакие топтунишки человека не спасут. Москва — городок безопасный. Не то что Лиссабон. А наш район вообще. Тут посольство на посольстве сидит и посольством погоняет. Посты вокруг. Эфэсбэшники зыркают на каждом углу. Под ментов косят. Шеф, усё под контролем.
При желании Юрьев мог убедить кого угодно в чём угодно, и в конце концов Гоманьков сдался. Или сделал вид, что сдался. Его начальник тоже вроде как поверил в искренность своего собеседника. Или сделал вид, что поверил. Так или иначе, после того разговора за банкиром никто не ходил. Или так ходил, что этого не было видно.
В действительности всё было сложнее, чем могло показаться кому-то на первый взгляд. Юрьев на самом деле не был таким уж непримиримым противником лички, личной охраны, каким сам себя любил выставлять. Но принять он мог только охрану определённого уровня. А то наберут дураков, а спрашивают, как с умных. Гоманьков, хотя был бескомпромиссным врагом бутылки, не бравшим в рот ни капли спиртного, как-то за стаканом воды без газа в порыве откровения, как будто накануне сильно накатил вискаря, проболтался, что хорошо знаком со многими виртуозами, моцартами и Паганини своего дела, работавшими в службе наружного наблюдения ФСБ. Банкир сделал вид, что не заметил этой реплики, но понял, что вместо простых ребят из «горячих точек» теперь его могут опекать моцарты и Паганини невидимого фронта. Такой разворот обещал интересную жизнь. И она настала.
Несколько раз, возвращаясь с прогулок, Юрьев наслаждался видом взмыленного, как артиллерийская лошадь после горного перехода, Гоманькова, который с выпученными, как у городского сумасшедшего, глазами метался туда-сюда перед входом в банк, поджидая своего начальника. Завидев идущего по улице председателя, Иван Иванович как-то подозрительно быстро исчезал, а его подопечный незаметно ухмылялся. Он получал от прогулок не только радость ходьбы по тихим, безлюдным переулкам, но и удовольствие другого рода. То была отдельная история.