Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 30)
Стоял тихий, тёплый летний вечер. Днём зной давил, как чугунная крышка, но после девяти солнце поутихло, тепло пошло от нагретой земли снизу вверх.
Лодка неторопливо шла по течению. Гриша слегка подруливал, чтобы попасть на фарватер. Юрьев сидел на носу, искал сюжет для фотоснимка и не находил его.
— Давайте здесь пришвартуемся, Алексей Михайлович, — наконец решил Мстиславский, показывая на зелёный островок, поросший лесом. — Ему бы понравилось.
— Давайте, — механически ответил банкир, отвлёкшись от мыслей о сюжете: трава на дальнем склоне, с какими-то фиолетовыми метёлками в проблесках солнца через облака, претендовала на то, чтобы стать причиной щелчка затвора фотокамеры.
Лодка зашла в затон, увенчанный лепёшками тины. Гриша взялся за вёсла. Грести было непросто — кроме тины в воде плавали какие-то коряги, похожие на мёртвых крокодилов.
Юрьев отвлёкся от фиолетовых метёлок и занялся простым, но самым безнадёжным делом на свете — попытками сфотографировать солнечный блик на воде.
Лодка наконец уткнулась в песчаную косу.
— Приплыли, — сказал Мстиславский.
Юрьев вышел первым. Песок был влажным и плотным, так что сандалия оставила чёткий тёмный след.
— Здесь? — спросил он Мстиславского, выбирающегося из лодки с урной в руках.
— Думаю, да, — ответил искусствовед.
— Первый раз вижу вживую, как такое будет делаться, — признался Юрьев.
— Я тоже, — честно ответил Гриша. — Владимир Сергеевич просил на Волге хорошее место найти, именно на Волге, а я ему как другу обещал…
— Кто обещания не выполняет, тому в банк дорога заказана, — сказал как отрезал Юрьев.
Поездку на Волгу он не планировал. Получилось всё как-то само собой: отменилась командировка в Лиссабон, а тут Гриша сообщил, что едет на пару дней в красивое место, и предложил к нему присоединиться. Юрьеву как раз нужны были свежие сюжеты для участия в ежегодной фотовыставке «Природа России», и он решил использовать открывшуюся возможность. Тем более что Гриша был лёгким и приятным в общении человеком, интереснейшим собеседником, с которым в рабочее время пообщаться не было никакой возможности, а тут — целых два дня.
Ближе к вечеру они отошли от места, где остановились, на лодке, — у Мстиславского было дело, не требующее лишних свидетелей.
— Ну вот здесь, наверное. Володе бы понравилось, — решил Гриша. — Что-то сказать бы надо… А, вот.
Он выпрямился и негромко прочёл:
— Чьё? — без интереса спросил Юрьев.
— Один поэт хороший. Уехал в Аргентину, там покончил с собой. Перед смертью написал вот это. Володе бы понравилось.
— Тра-та-та? — уточнил банкир. Он сидел на полотенце, отложив фотокамеру, и крутил между пальцев длинный зелёный стебелёк.
— Нет, я начало забыл, — признался Мстиславский. — Володя, кстати, тоже стихи писал. Ну такие… для себя как бы.
— А всё-таки: зачем он так? — Юрьев откусил у травинки белый хрупкий хвостик.
— Да как сказать… — Гриша задумался. — Понимаете, Посыхалин настоящий художник был. То есть у него всё было для настоящего художника.
Вкус, увлечённость, мастерство потрясающее… Кроме самого главного. Таланта. Таланта-то у него не было. Так бывает. Господь не дал. Обделил почему-то. Мастерство было, а таланта — нет. Как садился сам рисовать — ни о чём. Но вот копировал ну просто гениально. Не срисовывал, нет, смысл человек видеть умел! Буквально каждого мазка смысл понимал! То есть чуял, зачем вот так, а не этак. Знаете, — Мстиславский немного оживился, — на его работах даже хорошие эксперты обжигались. Если без анализов, без химии всякой, на невооружённый глаз. Другой с красками работает, с холстом, всё тютелька в тютельку делает, а человек опытный сразу диагноз ставит — копия. С Володей не то. Пальцем что-нибудь намажет, и видно же, что пальцем, и всё равно кажется — настоящее. Он мне однажды такого Фалька нарисовал на день рождения! Акрилом! Вижу — акрил! А держу в руках вещь и чувствую — Фальк! Нет, Мастер. С большой буквы.
— Зарабатывать-то ему удавалось? — поинтересовался банкир. Способность людей зарабатывать была для него способом оценить их успешность в сферах, которые Юрьев плохо понимал.
— С этим у него в порядке всё было, — мрачно сказал Гриша. — Но он к деньгам легко очень относился. Жадным не был, не копил, но и не транжирил. В этом и других смыслах правильный был человек, царство ему небесное. Представляете, ни одной вредной привычки не было у него! Не курил. Алкоголь на дух не переносил, физически. Здоровый был как конь. То есть как лось. Девушки на него бросались просто… А у него в жизни был только один пунктик: рисовать. Своё. И ведь понимал, что не получается. Но не мог с этим примириться, врал себе, обманывал, пытался что-то сделать — и никак. Вот где настоящая трагедия. Шекспир тихо курит в сторонке. Ну, а когда совсем, окончательно понял, что он — не художник, в смысле не художник с большой буквы и что почти любой, кто умеет хоть что-то накалякать, против него — Моцарт, а он — вечный Сальери, вышел в окно. Одиннадцатый этаж. Такие дела.
— Гриша, а вы-то что сами думаете про его творчество? Он ведь что-то и зачем-то рисовал. — Банкир вытянул ноги: так было удобнее.
— Видел. Честно? Картины у него были, ну, скажем так, слабые. Никакие, если уж совсем честно. Как фотографии… извините. Как фотографии в плохом смысле. А вот копии его — шедевры. Будет секундочка, можете взглянуть. Они у нас есть.
— У нас? — не понял Юрьев.
— У нас. В банке. Я дал Посыхалину немножко подработать. Он просил работы к себе в мастерскую, но вы не разрешили ничего выносить… Помните, я просил, а вы сказали — пусть у нас рисует. Вот Володя у нас в хранилище почти полгода провёл. Кашель даже там подхватил. Очень он хотел одну работу повторить. «Небыль» Апятова. Зацепила она его чем-то. Хотел понять апятовский метод и, наверное, я так подозреваю, через это пытался осознать, как ему свой оригинальный стиль найти. Долго мучился. Говорил, что у Апятова какой-то волшебный мазок, что-ли… Движение тёмных масс… И ещё что-то про цвет. Про оттенки. Вообще считал, что Апятов был мутант. В том смысле, что в глазах у него был двойной набор колбочек, такие клетки, цвета различают… А, ладно, чего уж теперь-то… Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Владимира, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Свя-таго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троице и Троицу в Единстве православно даже до последняго своего издыхания исповеда. Темже милостив тому буди, и веру яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе ела-ву возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. — Гриша прочитал скороговоркой молитву, открыл урну и аккуратно высыпал её содержимое в Волгу.
Юрьев молча наблюдал за действом. Он вполуха слушал Гришу, так как давно увидел то, что искал: интересный сюжет. Ветка дерева в режимном свете садящегося солнца нереально отражалась в воде, и банкир, преобразившийся в фотографа, думал больше о том, с какого ракурса лучше отснять ветку.
21:30. Зверобоев. Мстиславский. Юрьев
— Не везёт — ищи предателя, и когда вдруг ни с того ни с сего фишка переть начинает, как нам сейчас вдруг с копией картины, тоже ищи подвох. Если кажется, что жизнь налаживается, значит, что-то не заметил. Когда счастлив больше одного дня, знай, что от тебя что-то скрывают. Везение, как и неудача, должно вызывать подозрение, — констатировал Зверобоев. — Всё, что удачно складывается, заканчивается нескладно.
В руке у него была крошечная двадцатиграммовая рюмочка с китайской водкой. Водка пахла на весь стол. Никто этого не замечал.
— Гриша, я правильно вас понял, — волновался и не мог поверить свалившемуся счастью Юрьев, — что у нас в хранилище есть копия «Небыли»? Кстати, а кому она принадлежит? Формально?
— Гм-гм-гм, — Гриша почесал нос. — Я, вообще-то, должен был Володе заплатить в окончательный расчёт за работу. Нет, аванс он получил. Копию хотели потом в отделение на Бауманской передать, управляющемукартинаочень понравилась, он понимает в живописи, просил. Но…
— Забыл, — добродушно, без тени иронии закончил Степан Сергеевич и водку всё-таки выпил, закусив жареной креветкой.
— Забыл, — признался Мстиславский. — Ну так ведь никто же не напомнил! Володя тогда уже в депрессию впал, когда что-то такое понял про Апятова и прочувствовал, что до его уровня, как до солнца, ему не добраться, даже не приблизиться. Он говорил, что копию закончить не смог. Бросил. Хотя, на мой взгляд, она не хуже оригинала была. В смысле, что я отличий найти не смог. Чего там еще заканчивать? Я всё ждал, что он всё-таки справится, доработает, чего хотел, и мы копию в отделение отвезём. А потом… забыл. Замотался. То да сё, да трали-вали, личные дела… Я и сейчас-то вспомнил почему? Потому что сразу подумал — вот если бы Володя был жив, он бы, пожалуй, за три дня смог что-то сделать… И тут шарахнуло.