Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 12)
Да, она не предприняла никаких дополнительных мер по охране коллекции. Ей и в голову не пришло. Она вообще не понимала, у кого поднимется рука что-то красть из музея.
В чём была ошибка? Где она промахнулась?
Светлана Владимировна сжала голову руками. Теперь ей стало абсолютно ясно: надо было соглашаться на охрану в нерабочее время. Убирать её при посетителях и запускать в залы вечером и ночью, когда никого нет. В конце концов, картину и фотографию украли именно ночью. Когда дежурил старый идиот Самойлов. Ну нет, поправилась она, не такой уж старый и не совсем идиот. Просто нормальный мужик, которому искусство кажется какой-то гадостью…
Она вспомнила, как уговаривала Юрьева.
Ретроспектива. Грачёва. Дронова. Юрьев
19 августа нынешнего года
Они сидели на крыше ресторана «Традот». Было лето, над Москвой плыли высокие облака. Дронова тянула мохито, а Юрьев пил чай и время от времени отвечал на звонки.
— Искусство — это секс, только без физического контакта, — рассуждала Грачёва. — Идеальное восприятие достигается только при личном контакте с произведением. Без посторонних.
— А как же толпа в музее? — Дронова приподняла бровь.
Грачёва поняла, что она вообразила, и иронически улыбнулась.
— Я всегда выражаюсь точно, — отрезала она. — Я не сказала «в одиночестве». Я сказала — «без посторонних». Те, кто пришли за тем же самым, что и вы, не посторонние. Их присутствие не стесняет. Иногда даже заводит.
Дронова не выдержала и рассмеялась, прикрывая рот ладошкой.
— Извините, — церемонно проговорила Грачёва. — Я в том возрасте, когда можно шутить о сексе.
— И в той форме, когда можно шутить о возрасте. — Дронова показала настоящий класс: отпарировала комплиментом.
Юрьев оценил фразу. Про Грачёву говорили — «женщина без возраста, но с положением». Это было абсолютно, стопроцентно точно. Грачёвой было не «за сорок» и даже не «за пятьдесят» — у неё просто не было возраста. Нет, она не молодилась, не бегала к пластическим хирургам, презирала диеты, а физические упражнения считала чем-то вульгарным. Дело было в
— Ну, значит, мы друг друга поняли, — продолжила Грачёва без малейшего смущения. — Так вот,
— Гоманькова, — поправил Грачёву Юрьев. Он не выдержал и засмеялся в голос: он очень живо представил себе физиономию Ивана Ивановича в такой ситуации.
Дронова где-то секунду раздумывала, как играть дальше: обидеться или присоединиться к веселью? Решила, что в сложившейся ситуации выгоднее второе, и засмеялась тоже.
— Ну вот видите, — вышла на финальную часть речи Грачёва. — А теперь представьте: в каждом зале стоят хмурые люди, которым искусство… — она намеренно сделала паузу, — абсолютно ненужно и непонятно. И людей, которые этим интересуются, они считают кем-то вроде извращенцев. Как вы думаете, им это понравится?
Алексей Михайлович машинально отметил оборот «кем-то». Обычный человек наверняка бы сказал «чем-то». Светлана Владимировна и в самом деле выражалась точно.
Он подумал ещё немного. Грачёва разыграла сцену как по нотам. Разговоры на интимные темы всегда волнуют и растормаживают воображение. Подготовив почву, музейщица закинула в его воображение запоминающийся и очень неприятный образ. В который красиво вписала Гоманькова, то есть своего основного оппонента по обсуждаемому вопросу. Манипуляция, конечно. Но первоклассная, отлично исполненная манипуляция.
Юрьев покосился на Дронову и понял, что та уже на стороне Грачёвой.
12:05. Грачёва. Юрьев
— Лёша, — сказала Грачёва, теребя в руке незажжённую сигарету. — Лёша, прости меня. Я… я просто не знаю, что тебе сказать. Какой-то позор.
— Светлана Владимировна, ну пожалуйста… не надо… — Юрьев чуть приблизился к женщине, не нарушая границы её личного пространства: он знал, что на это Грачёва реагирует нервно. — Сейчас нам нужны не эмоции, вздохи, охи, сожаления и извинения, а информация. Расскажите, пожалуйста, максимально подробно, как всё произошло.
Он был зол на неё — и в то же время понимал, что женщина не виновата. Она всё делала правильно — в своей системе координат. Светлана Владимировна была искренне заинтересована в успехе выставки. Мероприятие такого уровня повышало репутацию музея, а значит, и её репутацию, которой Грачёва очень дорожила.
Юрьев смотрел, как музейщица собирается с мыслями, и думал о том, как ей удалось стать тем, кем она стала.
Начало её биографии было благополучным, но бесперспективным. Она была из номенклатурной советской семьи. Избалованная отсутствием проблем, крутилась в богемной среде, не видя нужды и потребности трудиться. Безвестные молодые художники, поэты без единой публикации, музыканты с вершиной карьерных достижений в виде концерта в районном Доме культуры — таков был круг общения юной Светланы. Замуж она вышла за известного художника. Знакомство с успешными, уверенными в себе представителями богемы научило её разбираться в живописи по-настоящему.
Потом муж уехал, бросив Свету с ребёнком ради карьеры на Западе, которая так и не сложилась. Грачёва такой оборот судьбы пережила легче, чем большинство «разведёнок». Она с новой силой окунулась в мир живописи. Тогда же заинтересовалась современной фотографией.
Дальше всё покатилось удачно. Даже развал СССР и дикость девяностых просвистели мимо. Во время проведения одной из выставок в Марселе Светлана познакомилась с импозантным итальянцем, бизнесменом, не чуждым искусства. Бурный роман, быстрая женитьба, и вот — Рим. Избранник оказался не владельцем кафе или банковским клерком, а действительно солидным бизнесменом с серьёзными доходами. На деньги мужа женщина начала помогать своим старым знакомцам по столичной тусовке. Довольно скоро эта блажь переросла в глубокое увлечение, а потом и в реальное дело. Со второй половины девяностых Светлана уже прочно осела в родной Москве, наезжая в Италию только с декабря по март — пережить зиму. Ее выставочная деятельность расширялась. И сегодня Грачёва являлась хозяйкой одной из самых престижных в России выставочных площадок, которая специализировалась на современной фотографии, хотя не отказывалась и от показа живописи.
И вот сейчас эта успешная, энергичная женщина сидела перед Юрьевым в своём кабинете растерянная, раздавленная и жалкая. Вопрос банкира о том, что произошло, вогнал её в состояние ступора, из которого собеседницу надо было выводить.
— Так как же всё случилось? — повторил свой вопрос гость.
— Да чёрт его знает! — Светлана Владимировна держала себя в руках, но было видно, что самоконтроль ей даётся непросто.
— И всё же? — настаивал Юрьев.
— Ну как… Охранник ночью услышал какой-то шум. Пошёл с проверкой. Обнаружил открытое окно на втором этаже. Но в экспозиции вроде бы ничего не пропало. Он решил, что форточку просто кто-то забыл закрыть. А уже утром я увидела, что на месте заглавных экспонатов стоят совсем другие.
— А он что же, не заметил подмены?
— Да он, чёрт возьми, охранник! А не искусствовед!
Банкир глубоко вздохнул, унимая поднимающееся раздражение. Оно тоже помощник не лучший, чем отчаяние. Голова должна быть ясной.
— Полицию вызывали?
Светлана Владимировна с удивлением посмотрела на собеседника:
— Нет, разумеется. Я же не могла без вас…
— Почему? — едва не вскипел Юрьев. Эта дамская беспомощность и нерешительность могли очень дорого стоить. В таких случаях, как говорил Гоманьков, любая секунда на счету. Если не раскрываешь преступление по горячим следам, то потом каждые сутки шанс найти пропажу уменьшается вдвое. А на третьи можно уже и не искать, разве что случайно найдёшь.
Выражение лица Грачёвой стало каким-то удивлённым. И банкиру не понравилось. Неужели он что-то упустил из виду?
— Но я думала о наших общих интересах, — сказала наконец Грачёва.
— Извините, Светлана Владимировна, но индейка тоже думала, что купается, пока вода не закипела. Опоздать мы всегда успеем. А сейчас в наших интересах как можно скорее вернуть экспонаты на место. Нам нельзя терять времени.
— Разумеется, но…
— Но?
— Но ведь это скандал. Украдены не просто два экспоната. А две заглавные работы! «Правда» Родионова и «Небыль» Апятова. Ваша выставка же так и называется — «Правда и Небыль». Как только полиция возьмётся за дело, информация о краже тут же окажется у журналистов. Мне конец. И у вас тоже будут неприятности…
Юрьев почувствовал, как мёрзнут руки, а по спине бежит струйка холодного пота.
— Неприятности? Меня распнут на дверях банка. Скушают и не подавятся, — выдохнул он, доставая телефон и набирая номер Гоманькова. — Одну секунду… Иван Иванович, можешь зайти к Светлане Владимировне в кабинет?
— Уже иду, — ответил контрразведчик и через пару минут действительно появился перед своим шефом и Грачёвой, которая впала в ступор при виде человека в бронежилете.