Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 64)
Когда кто-то из пациентов умирал, настоятельница наравне с другими сёстрами бралась за чтение Неусыпной Псалтыри в маленькой часовне, притаившейся в глубине сада. Зато как она радовалась, когда удавалось спасти практически безнадёжного. Поразительный случай приводит та же А. А. Олсуфьева (он подтверждён рассказом одной из сестёр, так что полностью достоверен). По словам графини, в обитель привезли кухарку, «которая получила ожоги, опрокинув керосинку; площадь ожогов была слишком велика — кожа уцелела лишь на ладонях и ступнях, и врачебная наука не могла ей помочь. У несчастной уже началась гангрена, когда её доставили из городской больницы. Великая княгиня сама делала перевязки; они были чрезвычайно болезненны — приходилось ежеминутно прерываться, чтобы успокоить и утешить пациентку, — и продолжались по два с половиной часа дважды в день. После них платье Великой княгини нужно было проветривать, чтобы избавиться от ужасного гангренозного запаха, но она упорно продолжала лечение до тех пор, пока, к изумлению докторов, отказавшихся от больной, та не поправилась».
Часто после литургии Елизавета Фёдоровна отправлялась по делам в город, а иногда выходила к ранней обедне в церковь Иоанна Воина на Якиманке. Каждая её отлучка из обители вызывала тревогу полиции, отвечавшей за безопасность Августейшей персоны. Конечно, у неё была личная охрана, организованная ещё в апреле 1905 года, — за каретой Великой княгини постоянно следовали агенты, а для пущей безопасности маршруты проезда всё время менялись. Новая проблема спецслужб состояла в том, что, переселившись в обитель, Елизавета Фёдоровна категорически отказывалась от какой бы то ни было опеки и тем самым подвергала себя реальному риску. Министерство внутренних дел потребовало срочно решить этот вопрос, и в декабре 1909 года московский градоначальник доложил руководству о принятых мерах. Они заключались в секретном наблюдении за Елизаветой Фёдоровной и всеми её передвижениями, для чего старшим швейцаром в обитель был поставлен сотрудник Охранного отделения. В случае выезда Её Высочества он связывался по телефону с дежурившими в соседнем доме агентами (двое мужчин и две женщины), которым полагалось незаметно следить за Великой княгиней и ограждать её, как говорилось в докладе, «от возможных на улице приставаний прохожих и нищих». Ещё два охранника дополнительно выставлялись в церкви, если там молилась Елизавета Фёдоровна, а при её поездках по железной дороге в вагоне должен был находиться переодетый в штатское жандармский офицер.
Столь серьёзные шаги диктовали как статус подопечной, так и горький опыт недавней смуты. Пока, слава Богу, вдова убитого террористами Великого князя не сталкивалась с какими-либо эксцессами, кроме двух почти курьёзных происшествий в поездах. Однажды её совсем неузнанную едва не высадил контролёр из-за какой-то путаницы с местами, в другой раз к ней в купе подсел некий вице-губернатор, захотевший поухаживать за незнакомкой. Но был и совсем иной, затем старательно замалчиваемый эпизод. Мало кто знает, что 8 августа 1907 года поезд, в котором следовала Елизавета Фёдоровна, подвергся покушению. Обошлось без серьёзных последствий, да и сама акция носила в основном устрашающий характер, поскольку в качестве бомбы использовалась железнодорожная сигнальная петарда. И что же? Более двух лет полиция словно не замечала всей серьёзности положения и лишь к 1910 году создала относительно стройную систему безопасности Её Высочества. С этого времени она постоянно находилась под скрытым наблюдением сотрудников Охранного отделения, не спускавших глаз с её кареты на улицах Москвы, фиксировавших все места и время пребывания Великой княгини и наблюдавших за всеми людьми, что оказывались рядом с ней.
В один из дней, в июле 1912 года, филёры привычно отметили выезд Елизаветы Фёдоровны из обители в половине второго дня. Вместе с ней в экипаже находилась приехавшая её навестить сестра, принцесса Виктория Баттенберг, так что внимание усиливалось. И тут агенты растерянно переглянулись — карета остановилась посреди улицы! «Возле дома бывшей Осипова остановилась, — доложат они руководству, — где на тротуаре лежал отравившийся неизвестный, на вид рабочий, лет 25—27, мужчина. Около последнего собралась публика и городовой. Её Высочест во осмотрела неизвестного и тут же вернулась в собственную аптеку, на собственных лошадях отправила двух аптечных докторов привезти в обитель больного, а сама осталась ждать у аптеки. Через 10 минут был привезён больной, которому в присутствии Её Высочества была подана первая медицинская помощь, а затем больного на извозчике при дворнике отправили в городскую больницу. В 2 ч[аса] 30 м[инут] дня Её Высочество вместе с сестрой выехала в Отделение чахоточных обители на Донскую улицу». Что ни слово — то картина! И как, наверное, умилялась на свою Эллу Виктория, будто вернувшаяся в детство и вновь увидевшая то, чему учила их мать. Как взволнованно обсуждали происшествие прохожие, получившие наглядный урок, но, скорее всего, оставившие в памяти только «сенсацию» о встрече с сестрой императрицы, хлопотавшей над каким-то «забулдыгой». И как равнодушно прочитали потом рапорт полицейские чиновники, приложившие его к другим документам по наблюдению, в которых главной считалась фраза: «Происшествий не было, всё благополучно».
Ничего особенного не видела в том эпизоде и сама Елизавета Фёдоровна. Только с другой точки зрения. Само собой разумеющимся и естественным считала она помощь любому человеку, попавшему в беду, милосердие без всяких оглядок на место, время и обстоятельства.
22 мая 1908 года в Марфо-Мариинской обители проходило большое торжество. Закладывался её главный храм, посвящённый празднику Покрова Пресвятой Богородицы и призванный стать центром всей жизни сестёр. Был день Вознесения Господня, но Великая княгиня, возможно, выбрала его и с учётом годовщины первого паломничества в Святую землю Сергея Александровича, а следовательно, и даты смерти императрицы Марии Александровны. Заодно заметим, что сама Елизавета Фёдоровна, посетив Иерусалим, присутствовала на освящении храма, возведённого в память о матери мужа, именно в праздник Покрова, и то событие во многом определило её дальнейший путь.
В сослужении Константина Зверева и Митрофана Серебрянского обряд совершил епископ Дмитровский Трифон (Туркестанов). Присутствовали почётные гости, среди которых выделялись сестра Елизаветы Фёдоровны принцесса Виктория, её дочери Алиса и Луиза, а также супруг Алисы греческий принц Андрей. Звучали молитвы, окроплялся закладной камень, и пока православный сын короля Греции внимательно следил за богослужением, его жена-протестантка не сводила глаз со своей прекрасной тёти. Весь образ Елизаветы Фёдоровны, все её свершения и замыслы произвели на двадцатитрёхлетнюю Алису Баттенберг неизгладимое впечатление, никогда затем не ослабевавшее.
Ещё и раньше ей были близки дела благотворительности, и посещение Марфо-Мариинской обители усилит работу принцессы на этом поприще, а жизнь и судьба Великой княгини Елизаветы вдохновят её на принятие православной веры. В двадцатые годы она начнёт жертвовать большие средства на церковь и тогда же до неё, слабослышащей от рождения, начнут доноситься какие-то непонятные голоса из другого мира. Сочтя это шизофренией, родственники Алисы на два года упрячут её в больницу для душевнобольных, а муж поспешит развестись. Свалится на принцессу и другое горе: её третья дочь Сесилия, вышедшая замуж за племянника Елизаветы Фёдоровны Георга Донатуса Гессенского, погибнет вмести с ним в авиационной катастрофе. Но испытания не сломят. Алиса займётся богословием, а в годы Второй мировой войны будет работать медсестрой в Красном Кресте, организовывать столовые для солдат и приюты для бездомных детей. Идти по стопам русской тётушки принцесса продолжит и в Англии, куда переедет в связи со свадьбой своего сына Филиппа и королевы Елизаветы И. Там она попытается организовать задуманную ещё в Греции женскую православную общину-орден для подготовки нянь и сиделок, заранее сшив для себя серый наряд, напоминающий одеяние сестёр Марфо-Мариинской обители. Однако в протестантской Британии её идея не найдёт широкой поддержки. В конце жизни Алиса завещает похоронить себя в Иерусалиме, рядом с незабвенной тётей Эллой, и сегодня она покоится в русской церкви Марии Магдалины на Елеонской горе, в том самом склепе, где до канонизации была погребена Елизавета Фёдоровна. Вход в усыпальницу украшает образ Покрова Божией Матери.
Покровский храм Марфо-Мариинской обители строился четыре года, и с самого начала Великая княгиня активно занималась вопросом о его будущем виде. Ещё в 1907 году она обратилась к Михаилу Васильевичу Нестерову с предложением расписать задуманную церковь, на что художник не только с радостью согласился, но и порекомендовал со своей стороны Алексея Викторовича Щусева в качестве архитектора. «Община во имя Марфы и Марии и храм во имя Покрова при ней, — сообщал М. В. Нестеров одному из знакомых, — воздвигаются на личные средства Великой княгини, и это дело — дело её души. Вся затея с обеспечением на вечные времена обойдётся недёшево, а потому на “художества” ассигнована сравнительно сумма небольшая, — а так как моя давнишняя мечта — оставить в Москве после себя что-либо цельное, то я, невзирая на скромность ассигновки, дело принял (к искреннему удовольствию Великой княгини). А, приняв его, естественно, и отдался этому делу всецело. На днях представлялся Великой княгине в Москве... Представил предварительные свои планы, которые были все приняты с самым лучшим чувством».