Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 59)

В ризнице разместились шедевры иконописи XVI — XVII веков из собрания Великого князя, однако наибольшая часть реликвий носила мемориальный характер — иконы, сопровождавшие Сергея Александровича с самого детства, иконы-благословения, Евангелие, принадлежавшее императрице Марии Александровне и содержащее её автограф. Возле стены стоял широкий четырёхконечный дубовый крест, увешанный образами. Перед ним теплилась лампада, оправленная в золотой браслет с крупным сапфиром — тот самый, который Великий князь подарил невесте в день помолвки. Отныне он превращался в символ верности, вечной благодарности и безутешного горя вдовы. В крест были вставлены санитарные носилки, на которых останки Великого князя перенесли в храм с места гибели, и шинель неизвестного гренадера, которая покрывала их в тот страшный день.

4 июля 1906 года, около полуночи, накануне дня именин Сергея Александровича, его останки предали земле. Возле Чудова монастыря медленно двигалась, сопровождая тяжёлый гроб, скорбная процессия, возглавляемая духовенством. Торжественно маршировал взвод киевских гренадер, рота того же полка развёрнутым строем стояла на площади, воздавая последние почести своему шефу. Была тёплая безветренная ночь. Тихое пение, печальный звон Ивана Великого, свечи, образующие в полумраке тревожные тени, — всё создавало ощущение чего-то таинственного, сакрального, полного глубокого смысла. Пройдёт время, и в такую же ночь на 5 (18) июля 1918 года в далёком Алапаевске Великую княгиню Елизавету Фёдоровну повезут на смерть. Перед этим её разбудят в тот же самый час, в который двенадцать лет назад гроб её супруга опускали в склеп...

В Троицком соборе пылали свечи и мерцали лампады. Главный праздник обители святого Сергия — память её основателя. «Умилительное зрелище! — отмечал приехавший из-под Перми иеромонах Серафим (Кузнецов). — Масса духовенства и народа всякого звания и состояния у мощей преподобного Сергия, печальника российского и благодатного воспитателя русского патриотизма. Тут же стоит среди народа в чёрном одеянии Августейшая усердная молитвенница, возносит свои пламенные слёзные молитвы с твёрдой верой и надеждой в силу молитвы. Она молит Бога об упокоении души своего незабвенного супруга жизни, положившего душу свою за дорогое Отечество своё».

Ежегодно Елизавета Фёдоровна приезжала в Лавру, поминая мужа у гробницы его небесного покровителя. На сей раз, 5 июля 1909 года, она была здесь накануне важнейшей перемены в своей жизни. Всё уже решено. Распущен почти весь личный двор, продана часть драгоценностей, а на вырученные деньги куплен участок земли на Большой Ордынке с четырьмя зданиями, где устроена больница и заложен храм. В этом тихом уголке Москвы открылась Марфо-Мариинская обитель, задуманная Великой княгиней как дом милосердия, помощи и христианской любви. Как новое собственное предназначение, как смысл дальнейшего существования на земле. И кто знает, может быть тогда, возле мощей святого игумена Русской земли она прощалась со своим прошлым, прося благословения на будущие труды и заботы. На выбранный путь подвижничества.

Её не понимали. Сестра, императрица Александра, удивлялась тому, что Элла, всегда такая открытая для мира и для общества, решила вдруг замкнуться в своих переживаниях. Подруга Елизаветы Фёдоровны, княгиня 3. Н. Юсупова, была уверена в её скором постриге и лихорадочно искала доводы для отговоров. «Люди не верят, что я сама, без какого-либо влияния извне, решилась на этот шаг, — объясняла Великая княгиня своё желание Николаю II, — многим кажется, что я взяла неподъёмный крест и либо когда-нибудь пожалею об этом и сброшу его, либо рухну под его тяжестью. Я же приняла это не как крест, а как дорогу, полную света, которую указал мне Господь после смерти Сержа и которая много-много лет назад забрезжила в моей душе... Пойми — для меня это никакой не переход, это мало-помалу росло, а теперь обрело форму. Очень многие из тех, кто знал меня всю жизнь и хорошо знают сейчас, вовсе не удивились, а [считали] это лишь продолжением того, что началось раньше, и я сама поняла это так. Я была поражена, когда разразилась целая буря: меня пытались удержать, запугать трудностями, и всё это с такой любовью и добротой — и с полным непониманием моего характера... В моей жизни было столько радости, в скорби — столько безграничного утешения, что я жажду хоть немного уделить [его] другим... Я жажду благодарить, каждую минуту благодарить за всё, что мне дал Господь. Я жажду принести Ему мою ничтожную благодарность, служа Ему и Его страждущим детям».

Ещё подробнее она выскажется в письме статс-даме А. Н. Нарышкиной, откровенно, почти как на исповеди, доверив ей мысли о своём прошлом, настоящем и будущем: «Моя жизнь сложилась так, что с блеском в большом свете и обязанностями по отношению к нему покончено из-за моего вдовства; если бы я попыталась играть подобную роль в политике, у меня бы ничего не получилось, я бы не смогла принести никому никакой пользы, и мне самой это не принесло бы никакого удовлетворения. Я — одинока, люди, страдающие от нищеты и испытывающие всё чаще и чаще физические и моральные страдания, должны получать хотя бы немного христианской любви и милосердия — это меня всегда волновало, а теперь стало целью моей жизни. Говорят, что есть люди, которые хотят уйти из мирской жизни, покинуть её, я же, наоборот, хочу войти в неё. Одну сторону этой жизни я узнала благодаря моим прежним обязанностям — это то, что называется светом, “обществом”; я делала для них, что могла, возможно, я плохо выполняла свои обязанности, я пыталась помочь своему мужу в той жизни, которой он жил, в тех обязанностях, которые он выполнял, — блеск, праздники... Я искренне верила, что должна ему помогать, я делала это с радостью, с чувством, что мы приносим радость другим, наши вечера всем нравились, я видела на них много счастливых лиц. Вы думаете, что я хочу осудить свет или уже осуждаю его? Ведь я и раньше понимала и видела, что богатые, молодёжь, честолюбивые люди, думающие только о развлечениях, не страдают, а если и страдают, то утешить их сложнее всего — поклонение золотому тельцу, собственной персоне — какое же это беспросветное страдание! Возможно, я ошибаюсь (я знаю, что надо мной будут смеяться из-за того, что хочу переместить своё существование в нищенскую среду), но я верю, что иногда в мою сторону кто-нибудь посмотрит и придёт мне помочь и оставит на несколько часов пустые развлечения, если хоть раз увидит, какую безграничную радость дают доброе слово, поддержка, пусть даже небольшая, помощь в поиске работы или утешение в страданиях.

Вы можете вслед за многими сказать мне — оставайтесь в своём дворце в роли вдовы и делайте добро “сверху”. Но если я требую от других, чтобы они следовали моим убеждениям, я должна делать то же, что они, сама переживать с ними те же трудности, я должна быть сильной, чтобы их утешать, ободрять своим примером; у меня нет ни ума, ни таланта — ничего у меня нет, кроме любви к Христу, но я слаба — истинность нашей любви ко Христу, преданность Ему, мы можем выразить, утешая других людей, именно так мы отдадим Ему свою жизнь... Я знаю, что я не на высоте, и всё же одна монахиня с большой верой и огромной любовью к Господу сказала мне: “Положите свою руку в руку Господа и идите без колебаний”. Мой добрый друг, молитесь, чтобы у меня всегда была эта единственная поддержка, чтобы я всегда знала, куда мне идти».

Фактически обитель начала действовать с октября 1907 года, а в ноябре 1908-го был утверждён её первый устав. Однако Великой княгине предстояло ещё решить несколько вопросов, завершающих прежний этап жизни. Прошлое не перечёркивалось, но старательно очищалось от всего теперь лишнего, ненужного. Ценнейшие произведения искусства из коллекции Сергея Александровича, кроме тех, что подарила родственникам, она безвозмездно передала в музеи. В Третьяковскую галерею (несколько картин), в Императорский Эрмитаж (в основном миниатюры и декоративные предметы), в Музей Александра III (собрание старинных портретов). В усадьбе Ильинское был затеян капитальный ремонт — в доме всё переделывалось, перестраивалось, перекрашивалось. Изменения коснулись даже интерьера сельской церкви. Тех, кто отныне будет здесь жить (имение переходило племяннику Дмитрию), окружит совсем иная обстановка, ничем не напоминающая мир Сергея Александровича и Елизаветы Фёдоровны. Мир, по желанию Великой княгини навсегда исчезающий и никому не доступный, как легендарная Атлантида. Он останется лишь в её памяти — сугубо личным, дорогим, неприкосновенным — и окончательно уйдёт вместе с ней самой.

В мирской суете задержала намеченная свадьба племянницы Марии. Жених, шведский принц Вильгельм, девушке понравился. Иногда ей казалось, что она влюблена, хотя к согласию на брак её больше толкали желание свободы и тётина настойчивость. Не сомневаясь в том, что замужество воспитанницы будет удачным, Елизавета Фёдоровна радовалась признакам сердечного согласия: «Раз уж эти двое действительно так глубоко полюбили, я, право же, надеюсь, они будут по-настоящему счастливы». В мае 1908 года состоялось венчание в Царском Селе, после чего молодые покинули Россию. Через год у Марии родится сын, но семейная жизнь не сложится. Супруг окажется настолько скучным, настолько ограниченным в познаниях и в интересах, что принцесса не выдержит. Через шесть лет брак будет расторгнут.