Дмитрий Гришин – Елизавета Федоровна (страница 37)

В завершение коронации царь и царица под роскошным балдахином обошли со свитой Кремлёвские соборы, поклонились гробницам предков и вновь, поднявшись на Красное крыльцо, ответили на народные приветствия троекратным поклоном. Вечером Москва засияла праздничной иллюминацией, превратившей Кремль в сказочный город. Первопрестольная ликовала, начались балы и приёмы. По традиции, идущей с венчания царя Фёдора Иоанновича, в такой праздник было принято устраивать народные гулянья. Во время коронации Александра III они прошли на Ходынском поле и сопровождались раздачей подарков и угощений. Такое же мероприятие готовилось и на сей раз, а его организация поручалась Министерству Императорского Двора. К назначенному дню, 18 мая, построили павильоны, завезли сувениры и гостинцы. Намечался приезд Государя.

То, что случилось на рассвете того злосчастного дня, вошло в историю как ходынская катастрофа, или попросту «ходынка». Понятие станет расхожим, нарицательным, применяемым к месту и не к месту. Но нередко, превращаемое в мрачное клеймо, оно будет служить злобствующей части критиков и недобросовестных исследователей «неоспоримым» доводом в очернении Николая II и Великого князя Сергея Александровича. Имя последнего в наибольшей степени свяжут с трагедией, к которой он не имел и не мог иметь никакого отношения. Что и как произошло на поле за Тверской заставой, отошло для «прогрессивной общественности» на второй план, уступив место поиску виновных, причём результаты официального расследования ею сразу безоговорочно отвергались. Масла в огонь подлили представители высшего света, включая некоторых членов Династии, припомнивших старые счёты и попытавшихся использовать народную трагедию в своих интересах. Так постепенно правду о «ходынке» подменили растиражированные штампы, а в кровь несчастных жертв целое столетие бессовестно обмакивали перья, чтобы настрочить очередное обвинение режиму или нарисовать новый неприглядный портрет русской Монархии и её представителей.

Честный, подробный анализ происшедшего, даст Бог, ещё увидит свет. Мы отметим лишь главное: в то страшное утро на пустыре — плацу, использовавшемся для смотра войск, а теперь спешно переустроенном и заставленном буфетами, — собралось до полумиллиона человек. Многие здесь и ночевали в надежде первыми попасть к прилавкам из-за якобы малочисленности подарков. Далеко не все были трезвы. К рассвету с приходом из окрестных деревень новых многочисленных групп людская масса пришла в движение, обстановка накалилась. Кто-то пустил слух о начавшейся раздаче «налево», возникла давка. Каждый, кто хоть раз оказывался в волнующейся толпе (даже при посадке в общественный транспорт), знает, во что превращаются при этом люди. Возведите ситуацию в соответствующую степень, и вы поймёте весь ужас творившегося и всю тщетность попыток остановить это безумие. Две сотни полицейских сразу оказались смятыми, но будь их даже впятеро больше, результат оказался бы тем же. Люди гибли стоя, сдавленные окружающими, падали целыми рядами, тут же затаптываясь. Были и те, кто, придя лишь ради дармового угощения, рвался к ёмкостям с горячительными напитками, пытаясь зачерпнуть из них пригоршнями или картузом, опрокидывая бочки и захлёбываясь. Кошмар длился не более часа, пока подоспевшая полиция не рассеяла толпу.

К семи часам всё было кончено. Число погибших составило 1282 человека, раненые исчислялись сотнями. В восемь часов о случившемся доложили генерал-губернатору, ещё через полтора часа — императору. Масштаб трагедии раскрывался постепенно. В полдень Николай II поехал на Ходынское поле, встреченный там радостными приветствиями семитысячной толпы. Уже ничто не напоминало утренний кошмар, но по дороге царь встретил подводы с телами погибших и, выйдя из кареты, пытался узнать подробности. В тот же день Великий князь Сергей Александрович записал в дневнике: «Утром ко мне Воронцов (министр Императорского Двора. — Д. Г.) с известием, что на Ходынке... много подавленных. Я послал тогда Гадона (адъютант Сергея Александровича. — Д. Г.) узнать, а сам должен был поехать к Ники — тут же Власовский (обер-полицмейстер. — Д. Г.) подтвердил то же, но порядок водворён быстро — Ники сам его расспрашивал. В 2 ч. Цари были в павильоне... (на Ходынском поле. — Д. Г.). Я в отчаянии от всего случившегося. Около тысячи убитых и 4000 раненых. Увы! Всё падёт на одну полицию, когда распоряжалась там исключительно коронационная комиссия с Бером».

Как видим, его первое чувство — потрясение, второе — предвидение грядущих козней. Подтверждение не заставило себя ждать: «19, воскресенье. Вчерашнюю катастрофу раздувают, возможно, и враги и друзья. Ники спокоен и удивительно рассудителен. Обедня в Кремле и семейный завтрак у Царей. В 12 ч. жена и я сопутствовали Царям в Екатерининскую больницу, где лежат 160 раненых, — обходили — говорили. Больно и обидно, что всё это бросает тень на это хорошее время... Устал нравственно и физически, но бодрюсь». Царская семья присутствовала на панихиде по жертвам трагедии. Государь распорядился выдать семье каждого погибшего по тысяче рублей (большие для того времени деньги) и похоронить несчастных за его счёт.

Тем временем вокруг катастрофы начала разворачиваться недостойная интрига: кто-то пытался свалить всю вину на генерал-губернатора, кто-то — на министра Двора И. И. Воронцова-Дашкова. Зная, что вдовствующая императрица Мария Фёдоровна глубоко уважает последнего, некоторые скандалисты, включая Великого князя Александра Михайловича, поспешили к ней за поддержкой в нападках на Сергея, но встретили решительный отпор и возмущение таким поведением. Сыну Георгию Мария Фёдоровна напишет: «Теперь только и говорят об этом (случившемся на поле. — Д. Г.) в мало симпатичной манере, сожалея о несчастных погибших и раненых. Только критика, которая так легка после! Я была очень расстроена, увидев всех этих несчастных раненых, наполовину раздавленных, в госпитале... Они были такими трогательными, не обвиняя никого, кроме себя самих. Они говорили, что виноваты сами, и очень сожалеют, что расстроили этим Царя! Они как всегда были возвышенными, и можно более чем гордиться от сознания, что ты принадлежишь к такому великому и прекрасному народу. Другие классы должны бы были с них брать пример, а не пожирать друг друга, и главным образом своей жестокостью возбуждать умы до такого состояния, которого я ещё никогда не видела за 30 лет моего пребывания в России. Это ужасно, и семья Михайловичей везде сеет раздор с насилием и злобой, совершенно неприличными».

Вместе с императором, двумя императрицами и своим супругом Елизавета Фёдоровна посещала больницы, утешая пострадавших. Что творилось в её душе, как и в душе Сергея Александровича (бледного, «как полотно», по словам Джунковского), мы не знаем. Они никогда не проявляли на людях свои чувства и уж тем более не разыгрывали ожидаемых публикой сцен. Непоправимую беду приняли с христианским смирением перед Божией волей, приняли как новое испытание. Конечно, переживали, сострадали и ещё долго делали, что могли. В частности, проявив внимание к судьбам детей, лишившихся на «ходынке» родителей, организовали под попечительством Елизаветы Фёдоровны особый приют.

Наконец торжества закончились. Императорская Фамилия переехала к Сергею и Елизавете в Ильинское, чтобы отдохнуть после всех церемоний. Усталость усугублялась неослабевающей жарой, стоящей все последние дни, — только 19-го над Москвой прошла гроза. Гости пили кофе в тени деревьев, Государь и Государыня впервые в России вместе катались верхом, мужчины купались, ловили рыбу, устраивали лодочные прогулки. Елизавета Фёдоровна с другими дамами оформляла в виде акварелей меню для обеда — названия блюд помещались среди садовых и полевых цветов. Все с удовольствием навещали Юсуповых в соседнем Архангельском, где разместилась часть гостей, осматривали художественное собрание. После коротких тёплых дождей сады наполнились благоуханием, яркие краски живых пейзажей очаровывали. Сергей Александрович верно угадал, что сейчас необходимо самодержцу: в Ильинском царила простая семейная обстановка, никакого церемониала, никакого этикета. Государь постепенно приходил в себя, восстанавливал силы, вновь казался бодрым и даже счастливым, что было так отрадно для всех собравшихся, а для гостеприимного хозяина являлось ещё и лучшим завершением собственной ответственной миссии в эти исторические дни.

Две недели блаженства пролетели мгновенно. Вернувшись в Петербург, Николай Александрович поспешил сообщить дяде Сергею, что покидал его, едва сдерживая слёзы, а теперь чувствует себя «как потерянный». Да, молодому императору часто будет не хватать общества чуткого, доброго и умного дяди. Его поддержки, его совета он будет ждать перед любым важным делом. А Великий князь, в свою очередь, станет по возможности оказывать племяннику посильную помощь, никогда не забывая при этом о своём подчинённом положении и об ответственности за порученный пост. Понятно, что завистников вокруг Великокняжеской четы становилось отныне больше, что интриги недовольных усиливались, задевая теперь и Елизавету Фёдоровну. Она заметила, как во время коронации окружающие зорко смотрели, поцелует ли она руку младшей сестре. Какая глупость! «Главное, — рассуждала Елизавета, — это иметь чистую совесть перед Богом, а Он может изменить злобу мира, а в этом случае — сеть завистливых интриг».